Рожденное только дитя
будет намного сильнее
коль его тело строго в опаске.
Барханы в ее глупых глазах постоянно мелькали так между деньками,
И сердце как айсберг, как камень,
Прикованный к тощей ноге
На дне в мутной реке,
Упрекает, что мир моногамен.
Ее ориентир, ее право творить бичевания,
Пока чадо вальяжно и вяло глотает страдания,
Да голод Сатурн утоляет своими созданиями.
Вот скажи мне, мой друг,
Коль отнимут мою пару рук,
В глазах выключат свет,
Язык окутают в цепь
И слепого на чуждый путь…
Ты поможешь мне, друг, развернуться назад,
Чтоб спиной ощутить бездонный овраг?
А, мой друг? Соизволишь поставить мне мат?
Иль с тобою разыграем мы пат?
Вот скажи мне, мой друг,
Ты мне Друг или Враг?
Чернильные пятна забылись в прошлом,
Но с неба всё ещё капают трубы.
Закончив письма о любви, о пошлом,
Слогом вершить судьбы сквозь губы.
Когда в ногу с счастьем зашагал учитель,
Когда одолел альпинист горы,
Когда думы сочатся под робу и китель,
Скорее словесно разбиться о закрытые шторы.
В двух словах оказаться великим и кратким,
Растопить ледники на далекой планете,
Чтоб по сторону ту подавились сладким
И растворились в обжигающем свете.
Надеть что-то серое, не привлекая взглядов,
Пусть взгляды глотают уникальные строки,
Да только от таких словесных нарядов,
Общение, как жрица, лишь в узкие сроки.
Добро пожаловать на край вселенной
В роли андердога
Под гимн эйфории военной
И осуждения Бога,
Сквозь млечный путь,
По каменистой дороге,
Автостопом на звездолете,
Местами в свободном полете.
Ломая ноги об астероиды,
Под таблетками и стероидами,
В плоскости гиперболоида,
За линией кровли и терминатора,
Заигрывая с иллюминатами,
Гуманоидами, громовыми раскатами,
Что являются единственным следом,
В ушном проеме дряхлого деда –
Матерого капитана
За штурвалом на тяге пропана корыта,
Юркнув под юбку урана,
Якобы там всё шито-крыто,
Якобы там вам по две стопки налито,
Якобы там вас ждут и предоставят палитру,
Но как бы не был краен тот космос,
Мечты, прожжённые лоском,
В купе с потерянным мозгом
Не способны на пассионарность,
Разъедая ментальность
И разбиваясь о гнилую реальность.
В гортани чердака дряхлого строения
Я раскрошу себе колени, покуда постарею
За глазки ущипнут метели,
Рявкнет облако пыли,
Нечаянно забыли мы, что так отчаянно любили.
Шагая по следам ушедшего фарватера
Обратно в стены Альма-матер,
В слезах иллюминатора, удушьем прожжённых,
Лишь бы укрыть детей мертворожденный сладкими упреками
И внутривенно растворить тебя полунамеками.
Укутав мешковиной замерзающие плечи взора,
Хозяин падали и ворон,
Торгующий полифоническим надзором, вонзит распятье,
Умножая вечный сон. Глубинную любовь — проклятье
К тебе, мой манекен без платья,
Забуду я без похорон и без единого объятия!
Я сидел на скамейке, в общественном парке… и думал, кем я стал. Локально я завершил историю, глобально — только начал ее. Как теперь относиться к себе, на что обращать внимание, о чем говорить, да и зачем пытаться излагать свои мысли? Какое направление движения выбрать? Остановиться на достигнутом? А может вовсе развернуться назад, выбрать другой поворот и зашагать по совершенно новой тропе? Всё больше загадок и неясностей. Расширяется мир, сужается бесконечность…
Прожжённый, прозябший, холодный и томный,
Чужой, незнакомый, невнятный, бездомный -
Мой голос…
Упрямый, как слухи о мире,
Как смерть лебедей,
Подражатель сатире -
Весь этот голос…
Он не спасет меня от пьяного братства,
Не натянет на душу святого убранства,
Мой голос, как провод, целующий шею,
Клеймо и ошейник, ареал всех мишеней…
Противный мой голос:
Подпись, автограф, печать среди полос…
Всевышний спаси мою гордость,
Добавь чертову голосу твердость,
Шепотку грешного вопля
Пока покороблен и глядит исподлобья.
Мой голос, мой голос, мой голос…
Покиньте меня, господа!
Я больше не вольная птица!
Окован в стальные слова
В своих же чернильных границах,
Среди лесов и морей,
Среди пожухлых хижин,
Там, где град из идей,
Где обложки исписаны книжек
Вы не ищите меня
В судьбах переплетенных,
В труппах бездушных и чести лишенных.
Лучше сыграйте любя
Арию, что стоит на винтах и шурупах,
Её сыграйте, мой друг, на водосточных трубах…
Мой лик опущен, веки скрыты,
Я безнадежен и убит.
Среди голодных и забытых,
Слегка живых гранитных плит.
Мой образ — жалкая собака,
Пятно, прилипшее к стене,
Не оторваться и от фрака,
Не оказаться и на дне.
Брожу среди слепых, закрытых,
Давно потерянных людей,
В сердцах горящих, ветром сбитых.
Все пилигримы на Бродвей.
И вот однажды у бордюра
Раскрою первый свой сонет,
Пусть дрогнет вся Ваша натура,
Я без пяти минут поэт…
