Утром в день отъезда, после изнурительной четырехдневной работы над небесными часами, которые в итоге были разобраны и уложены в два десятка ящиков и сундучков, хлынул проливной дождь. Носильщики портшезов в первый же час после выхода из Запретного города на некоторых участках дороги, растоптанных и разъезженных предыдущими отрядами, шагали по щиколотку в грязи.
В Англии Мерлин и Кокс нередко преодолевали большие расстояния верхом и теперь тоже предпочитали седло портшезу, где было слышно главным образом монотонное пение и пыхтенье носильщиков, но Локвуд и Брадшо сели на коней впервые. Неожиданная честь, оказанная им, простолюдинам, вскоре обернулась для них мукой: еще до вечера они в кровь стерли себе ляжки. Им помогли спешиться и отвели более-менее сносные места в одном из фургонов, запряженном шестеркой буйволов и высоко нагруженном обернутыми в непромокаемую ткань коврами и ящиками с вазами. Ведь в напряженной от беспрерывного дождя и грязи обстановке Цзян и тот не рискнул спросить, не возьмет ли кто из придворных англичанина в свой просторный, роскошный портшез.
Как полагали мандарины, путешествие в Жэхол займет семь дней, максимум семь дней, причем необходимо постоянно держать наготове резервный отряд носильщиков, ведь еще не было случая, чтобы несколько евнухов, которым надлежало без стонов и жалоб тащить драгоценный груз, не умирали в обозе от изнеможения.
Если носильщики и пели под проливным дождем, когда кровь от натуги едва не рвала жилы, то в первую очередь оттого, что запрещенное хриплое дыхание и жадное хватание воздуха можно было безнаказанно замаскировать в этих гужевых песнях как припев или начало строфы.
Когда на пятый день пути дождь перестал, а к вечеру шестого меж волнами поросших густым лесом холмов и горных вершин начал подниматься туман, реющие и клубящиеся завесы над согретой вулканическими силами рекой, — и из этих завес восстали далекие кровли пагод и башни Жэхола, караван с часами остановился.
Все песни и хриплое дыхание носильщиков утихли. Проводник каравана, тучный маньчжур, который в минувшие дни при малейшей заминке в движении появлялся словно вездесущий демон и, по словам сведущего Цзяна, как никто другой из придворных чиновников, был у Высочайшего в большом фаворе, приказал остановиться и велел своему глашатаю прокричать в воцарившуюся тишину: Этот вид! Этот вид есть самая драгоценная плата, вознаграждающая каждого пилигрима и странника, идущего в Жэхол, за перенесенные невзгоды.
Носильщикам грузов и портшезов, впрочем, куда более ценной казалась рисовая водка, какую толстый маньчжур велел разливать из больших оплетенных бутылей под возгласы глашатая, что Жэхол — доказательство тому, что Владыка Десяти Тысяч Лет способен еще больше облагородить даже творение богов.
Путешественникам должно поднять взгляд — слушайте, слушайте! — всем должно поднять взгляд и созерцать, как искрятся водоемы, отражающие хрустально ясное небо, пронизанное лишь ароматами цветов и прихотливыми зигзагами птичьего полета. Им должно восхититься вереницей облачных кораблей, и завесами тумана, и завитками перистых облаков, посланцев звезд!
И прежде чем вновь подхватить свою ношу и благоговейно проделать последнюю тысячу шагов, еще отделяющих их от Жэхола и его роскоши, им всем должно прислушаться к плеску воды и шуму сосновых боров! Всем должно поднять голову и прислушаться, коль скоро они не желают потерять уши и голову на плахе у горячей реки.
Прислушаться! Им должно прислушаться к музыке ветра в ветвях хвойных деревьев и в волнах, к музыке этого рая, сотворенного Владыкою Десяти Тысяч Лет, к музыке, в коей исчезает гул голосов и тщеславный шум этого окаянного мира.
Бальдур Брадшо, девятый из одиннадцати детей ланкаширского оловянщика Тайлера Брадшо и его жены Элфтриды, умер, завидев рай, в возрасте двадцати девяти лет.
Весь день он изо всех сил старался вновь испробовать привилегию верховой езды и держаться в седле прямо, притом что, хотя минувшие дни провел пассажиром запряженного буйволами фургона, растертые ноги зажить не успели. Кокс и Мерлин, которые в день его смерти скакали то впереди, то рядом с ним, пытались подправить его осанку, когда маньчжур сделал знак остановиться, ибо вид далекого, окутанного туманами Жэхола был якобы прекраснее всего, что караван лицезрел на пути в лето. Прислушаться! Каравану должно остановиться и прислушаться. Маньчжур приставил ладони к ушам и велел обозу сделать то же самое.
Позднее никто не мог уверенно сказать, почему конь Брадшо, мускулистый тибетский мерин, вдруг заржал, стал на дыбы и в панике галопом ринулся прочь. Одни носильщики портшезов утверждали, будто меж копытами коня метнулся какой-то зверек — лисица, а может, волчонок. Другие не сомневались, что крупные лошадиные оводы сели на растертое подпругой место и больно укусили мерина, вот и все; оводов в эту пору всегда полным-полно, скоту на пастбищах и тягловым лошадям от них житья нет.
