А в самолете рейсом Цюрих – Торонто в сопровождении двух друзей-телохранителей и генерала Котенкова летел «суперсвидетель», «кремлевский пленник», бывший советник правительства России, бывший полномочный представитель правоохранительных органов, специальных и информационных служб в правительстве России, бывший полковник Дмитрий Якубовский. Он родился пятого сентября, в один день с философом и поэтом Томмазо Кампанеллой, космонавтом Андрияном Николаевым и солистом группы «Квин» Фредди Меркьюри. До его тридцатилетия оставалось тридцать шесть дней. До ареста Руцкого и Хасбулатова – шестьдесят два. А до отставки Степанкова – шестьдесят девять.
В 2005 году в московском джазовом клубе «Ле Клаб» знаменитый саксофонист Игорь Бутман познакомил меня с выступавшим там Валерием Пономаревым. И сказал, что Валерий замечательный трубач, играл у самого Арта Блэйки в легендарном оркестре «Jazz Messengers» («Посланцы джаза»). Поскольку тогда я был человеком в джазе невежественным, на меня это никакого впечатления не произвело. Однако при знакомстве мы с Пономаревым обменялись книжками – я подарил ему «Красную площадь», а он мне свою автобиографическую «По ту сторону звука». И вот, открыв эту книгу, я прочел ее залпом, не отрываясь. И не только потому, что драматургия судьбы Пономарева буквально просилась, рвалась на экран, но и потому, что наши биографии своими реперными точками оказались очень схожи.
Судите сами.
Ему не было и семи лет, когда в пионерском лагере, куда мама, сотрудница ТАСС, устроила его по знакомству, он услышал звуки пионерского горна и…
– Это до сих пор стоит перед моими глазами, – рассказывал мне позже Пономарев. – В дальней части нашего лагеря я играю с мячом, и вдруг слышу звуки. Они были типа такие: «Бери ложку, бери хлеб и садися за обед!» Но это на меня оказало просто магическое действие! Я бросил мяч и побежал на эти звуки. Прибегаю к первому корпусу, там стоит группа детей, а посредине Сережа Шовкопляс держит вот так, гордо, горн и подает эти звуки: «Бери ложку, бери хлеб!..» Я был совершенно зачарован и тут же стал умолять: «Ой, дай мне попробовать, дай!» Но он от меня отмахнулся, как от мухи. Тут дети за меня вступились: «Дай ему попробовать! Это не твой горн! Он первый раз в лагере! Он самый маленький!» И тогда Сережа с этаким высокомерным жестом протянул мне горн. Зная, конечно, в точности, что сейчас я выдую какие-то срамные звуки и уйду. Я взял эту трубу. И представь себе, Эдуард, я взял этот горн, поднял его точно так, как Сережа, так же приставил к губам и издал точно те же самые звуки! К абсолютному восторгу публики! Крики были со всех сторон: «Во дает! Во, Рыжий, дает!» И эта реакция публики, этот день решили мою судьбу. Я уже тогда каким-то образом понял, что на всю жизнь буду трубачом…
Что вам сказать? Каждый по-своему встречает свою судьбу. Мне было шесть лет, когда в Баку, на улице революционера Карганова я впервые перешагнул порог библиотеки. Причем, пришел я туда самостоятельно, без всяких провожатых, и, говоря словами Пономарева, «это до сих пор стоит перед моими глазами». «Чего тебе, мальчик?» – спросила библиотекарша. Пожилая, в круглых роговых очках, она сидела за такой высокой, как мне тогда казалось, стойкой, что ей пришлось перегнуться через нее, чтобы увидеть меня – маленького, конопатого и огненно-рыжего пацаненка в залатанных на коленях штанах. «Книжку…» – несмело сказал я. «А ты читать-то умеешь?» – «Умею…» – «Ну-ка…» – и сверху, со своей высоты она подала мне Букварь. Я чуть не заплакал, ведь это было оскорбительно – проверять меня на каком-то букваре! Но я сдержался и скороговоркой стал читать ей про Машу и кашу. «Стоп! – сказала библиотекарша. – Все ясно. Вот тебе книжка».
И эту свою первую книжку я помню лучше, чем свою первую женщину. Я помню ее наизусть. «Анна-Ванна наш отряд хочет видеть поросят! Мы их не обидим! Поглядим и выйдем!». Это был Лев Квитко, в желтой картонной обложке с растрепанными углами. Сидя на деревянной перекладине под обеденным столом в двухкомнатной квартире моего дедушки, где мы жили всемером – дедушка, бабушка, моя мама, ее сестра с мужем и я с моей младшей сестрой, и где, кроме как под столом, накрытым скатертью с бахромой, у меня не было другого места для игр, – так вот, сидя под этим столом, зачарованный рифмами, я часами читал и перечитывал Льва Квитко, выучил всю книжку наизусть и уже тогда каким-то образом понял, что буду поэтом или писателем.
