Коктейль «Две семерки» полностью

И «ужас проник в мое сердце» – я не знал, что мне делать. То есть, теоретически я был, конечно, подкован, ведь я читал и даже знал наизусть «Улицу Данте» Бабеля: «…вот вошла Жермен, она закрыла за собой дверь, они поцеловали друг друга, девушка сняла с себя шляпу, перчатки и положила их на стол, и больше, по моему расчету, времени у них не оставалось. Его не оставалось на то, чтобы раздеться. Не произнесши ни одного слова, они прыгали в своих простынях, как зайцы». Казалось бы, что тут сложного? Но как мне – рыжему и конопатому – как мне подсесть к этой аспирантке, обнять ее и поцеловать?

А она продолжала смотреть на меня в упор и петь:

И вот на этом конкретном и прямо ко мне обращенном слове аспирантка вдруг отложила гитару. Я понял, что решительный момент настал, и…

С тех пор прошло пятьдесят пять лет, я уже могу честно признаться: я не только струсил! Нет, самым позорным образом я просто сбежал от высокой чести стать мужчиной с аспиранткой Литинститута! Скажу больше – с того дня я вообще бросил писать стихи! Да, да, я помню: тут же, прямо из общаги, я помчался в Литинститут, забрал свой аттестат зрелости (непонятно, почему их дают школьникам после десятого класса) и отвез его подальше от Литинститута, во ВГИК. То есть, сбежал от моей с детства возлюбленной Поэзии совсем к другой девушке – к Драматургии.

Едва поселившись абитуриентом во вгиковском общежитии в городке Моссовета, я отправился искать телефон-автомат. Куда я собирался звонить, не помню, но помню, что единственный на всю общагу телефон был в конце коридора на пятом, женском этаже. И вот, подходя к этому телефону, я вдруг увидел нечто совершенно немыслимое, фантастическое, дух захватывающее и разум отшибающее, – двадцатилетнюю Ларису Лужину. Это стройное длинноногое чудо с валаамскими озерами глаз и распущенными, как у русалки, волосами еще не было известно стране по фильму «На семи ветрах», а на фоне июльского заката, пламеневшего за окном, совершенно запросто, буднично стояло у телефона-автомата в коротеньком ситцевом халатике. Я обмер. Мало того, что яростное, пробивающее ситцевый халатик солнце обнажало передо мной эту богиню юности, женственности и ветрености до каждой жилки на ее высокой шее, но плюс к этому я как-то враз, всем своим существом углядел и ощутил в ней еще и талант красоты. Впрочем, я не знаю, какими словами передать это чувство. Мне кажется, за годы работы в кино я видел немало красивых женщин, но того особого качества, которое является ТАЛАНТОМ красоты, – нет, это крайне редкое сочетание. Лариса Лужина была первой, чей дар красоты зазвенел в моем пульсе, крови и поджилках так громко, что там уже не осталось места ни для каких земных помыслов. Я просто стоял и смотрел на нее, как африканский туземец на соткавшуюся из воздуха нимфу. И, наверное, это было написано на моем лице таким крупным шрифтом, что Лариса, глянув на меня, расхохоталась от всей души. Недавно на ее юбилее в Культурном центре Виторгана на Остоженке я рассказал, как катился тогда ее смех за мной по лестнице – «звеня и подпрыгивая»…

Но даже в панике убегая от немыслимой Ларисиной красоты, я понял, что должен учиться во ВГИКе, только во ВГИКе!