Верино сознание металось в тревоге.
– Что? – пролепетала она.
– Я не имею права указывать, что тебе делать по отношению к твоим родным и в твоем доме. Но чувствую себя неловко от того, что нахожусь здесь тайно. Поэтому я сейчас уйду и приду завтра. И мне не хотелось бы делать вид перед твоими мамой и бабушкой, что сегодня меня здесь не было. Ты понимаешь?
Может быть, он спрашивал лишь о том, понимает ли она его английский, а может, речь была о его мыслях. Она понимала и то и другое. И робела перед тем, как внятно и последовательно он может говорить сейчас, когда сама она пребывает в полнейшем смятении, и восхищалась тем, что он может так говорить. Все ей было непривычно в нем, и все было в нем понятно, теперь особенно.
– Да, – ответила она.
Их лица, повернутые друг к другу, почти соприкасались. Свен приблизил губы к Вериным губам и сказал:
– Я немного боюсь отношений с тобой.
– Почему?
Вера вздрогнула.
– Ты совсем юная. Видела мало событий и не знаешь себя. И даже не только поэтому.
– Почему? – повторила она.
– Ты совсем другая, чем я привык.
Вот оно! Он кажется ей таким близким, как будто она знает его всю жизнь, а для него это не так.
– Другая… – непонятно зачем повторила она.
Наверное, растерянность прозвучала в ее голосе так явственно, что Свен сказал:
– Ты очень тонкая, Вера. Это не внешне, хотя и внешне тоже. Но это во всей тебе. Как ты чувствуешь, улыбаешься, говоришь. И как мы любили друг друга сейчас – в этом тоже. Для меня физические отношения всегда были проще. Не знаю, это потому, что я мужчина или из-за моей профессии. В ней надо быстро следовать за жизнью, ничего не упускать, а тонкости потом. Или из-за твоей музыкальной профессии. Или, может быть, только от того, что мы с тобой родились в разных странах.
Он говорил просто, ясно, прямо. Ему было важно донести до нее смысл своих слов и содержание своих мыслей. Впервые с той минуты, когда они вышли вместе из Иркиной квартиры, Вера отчетливо понимала то, о чем Свен сказал сейчас: что они не выросли на одной улице, что это не больше, чем ее глупая иллюзия.
– Ты самый тонкий человек, какого я знаю, – повторил Свен. – Я вспомнил про альвов поэтому. И потому, что у тебя в волосах сейчас белые лепестки.
– У тебя тоже, – сказала она.
– И теперь мне надо подумать, что я могу пообещать твоим родным.
Последняя его фраза не вытекала из предыдущих, это удивило Веру. При чем здесь ее родные?
– Что значит пообещать? – недоуменно проговорила она. – Они не ждут от тебя никаких обещаний!
– Не ждали, – поправил Свен. – Но теперь они имеют право понимать, что будет с тобой, если ты согласишься выйти за меня замуж и уехать со мной. У нас все получилось спонтанно, но дальше я обязан продумать каждый свой шаг. Я люблю тебя, Вера. – Он смотрел прямо, серьезно, и так же звучали его слова. – Это ворвалось в мою жизнь.
Она была ошеломлена, она не знала, что сказать, и поэтому сказала:
– Но я же не альв. Я просто человек обыкновенный. И я… Я тоже люблю тебя…
Как сложно оказалось это выговорить! В ней не было ни Свеновой способности говорить такие вещи спокойно, ни порывистости, какая была, например, в Ирке Набиевой – та могла что угодно выпалить без малейшего смущения. А Вере признание в любви далось так, словно она не произнесла единственные слова, которые звенели и бились у нее в сердце, а попыталась солгать.
Хорошо, что Свен поцеловал ее сразу после этих слов, иначе она заплакала бы, и это было бы уж совсем по-девчачьи, и, может быть, отвратило бы его от нее, даже испугало бы.
– Ты не обыкновенный человек, – сказал он, когда закончился поцелуй. – А более загадочный, чем альв. Кстати, их природа меняется.
Он произнес это уже другим, легким тоном, и Вера сразу почувствовала легкость тоже.
– От чего меняется их природа? – с любопытством спросила она.
– Этого не знаю. Я вообще не очень знаю мифологию. Сказал тебе то, что помню из детских сказок. Будем считать, природа альвов меняется от того, что они влюбляются.
Мифологию, тем более шведскую, Вера тоже не знала, но во все время, пока они целовались, прижавшись друг к другу, сплетаясь руками, ногами, соединяясь телами, она чувствовала, что вся ее природа меняется совершенно.
Действие фильма происходило на даче – в дачной местности его, естественно, и снимали. Пока до этой местности добралась, Маша прокляла все на свете – и отмененные электрички, и жару, и пыльную обочину, и стаю злобных собак на обочине, и свои карьерные амбиции.
Когда она наконец дотопала от платформы до дачного товарищества и отыскала в нем нужную улицу, а вернее, просеку, по обеим сторонам которой стояли под лесными деревьями домишки, аккуратненькие и примитивные, – съемки были уже в разгаре, но хоть, слава богу, не закончились. Маша вздохнула с облегчением: не хватало бы еще напрасно притащиться. У забора теснились машины и фургоны, по просеке ходили люди, чем они заняты, было непонятно, но всем своим видом каждый давал понять, что он-то здесь главный и есть. А может, кто-нибудь из них в самом деле был главным.
