– Я ей объяснять не стала.
– Ты умница! Дивный дар.
– Какой у меня дар? – заинтересовалась она.
– Ты сама – дар. Уж не знаю, от кого, но надеюсь, что лично мне. Мне?..
Он наклонился над ней, лежащей навзничь, и принялся целовать, покусывая ее губы, сминая плечи, возбуждая снова. Но продолжения не последовало – он нехотя отпустил ее.
– Что ты, Женя? – Дыхание у нее частило, сердце билось в горле. – Ты… не хочешь?
– Хочу, милая. Я тебя всегда хочу.
Он улыбнулся той мимолетной улыбкой, которую она любила до восторга. Когда он так улыбался, Маша чувствовала, что есть в его жизни что-то гораздо большее, чем она, что-то значительное и всепоглощающее, к чему он никогда ее не допустит. Это и манило, и терзало, и наполняло смыслом, и делало счастливой – все разом.
– Тогда почему же ты?..
Она стеснялась своих жалобных интонаций, но не могла их унять или хотя бы скрыть.
– У меня завтра ответственные съемки, Машенька. – Как ребенку сказал он ей это! – Еще и текст не выучен. А главное, я должен быть полон энергии. И совершенно сосредоточен. Это важный для меня фильм. Не халтурка в сериале про тяжелую женскую долю, а нечто гораздо большее. Ты должна понять.
– Я понимаю. – У нее даже в носу закололо от стыда за свою назойливость. – Мне сегодня не ночевать?
– К сожалению, нет. И не только сегодня. Съемки в Ярославле. Я неделю буду в экспедиции.
Неделю!.. Ни разу за эти два месяца они не расставались так надолго. Да что надолго – они вообще не расставались. Маша не всегда ночевала у него, и даже редко ночевала, но виделись они почти каждый день, обычно так же, как сегодня: она заходила к его матери, потом к нему… Спектаклей до сентября не было, а съемки летом проходили в основном на натуре – Женя объяснил, что продюсеры ловят каждый солнечный луч, – поэтому заканчивались с заходом солнца, и он спешил домой. Это он сам ей сказал, что спешит – к ней и в нетерпении. Она предполагала, что после целого дня съемок он должен возвращаться усталым, выжатым, как лимон, но оказалось, что это совсем не так. Он возвращался в волнении, в сильнейшем возбуждении и даже стыдился жадности, с которой устремлялся к ожидающей его Маше.
– Ты стыдишься? – рассмеялась она, когда Женя впервые сказал ей об этом.
Лицо у него было в ту минуту такое смешное, такое трогательное смущение в самом деле читалось на нем, что невозможно было не рассмеяться.
– Конечно. – Он потер лоб. – Набрасываюсь на тебя, как подросток в гормональной буре. Но после работы не получается иначе, Машенька. Мне это необходимо. Такие вот издержки профессии.
– Иначе и не надо, – шепнула она.
И в очередной раз поразилась сладости его губ, не в переносном смысле, а в самом прямом. Они были как клубника, с норильского детства навсегда желанная ягода.
И вдруг оказывается, что всего этого не будет! Хоть Женя и сказал только про неделю, Машу пронял ужас. И неделя без него казалась бесконечной, и, главное, почему-то не верилось, что он к ней вернется.
Эта мысль – или не просто мысль, а догадка? – была такой отчетливой, что вырвалась словами:
– Ты не вернешься!
– Это почему еще? – Он посмотрел на нее почти с испугом. – После Ярославля павильонные съемки, они на «Мосфильме».
– Ко мне не вернешься… – с совсем уж детским глупым отчаянием пробормотала она.
Женя заглянул ей в глаза с каким-то особенным вниманием, потом притянул ее к себе и снова стал целовать, то ласково, то больно сжимая плечи.
– Вернусь, дружочек, – приговаривал он между поцелуями. – А ты меня будешь ждать, правда? Ждать и хотеть… Если б ты знала, как это… когда тебя так бешено хотят… – Он вдруг оттолкнул ее и, сев на край кровати, сказал как выстрелил: – В этом моя сила!
Зачем он это делает, зачем?! Зачем целует, доводя до исступления, зачем отталкивает, зачем продолжает поглаживать ее ногу так, что по ней мурашки бегут, впиваются в тело? Маша боялась, что сейчас закричит, зарыдает, и Женя, конечно, сразу ее выгонит, истеричку.
Но он лишь провел по ее ноге последний раз и сказал голосом уже ровным и чуть рассеянным:
– Ну, иди, милая, пора. Из Ярославля позвоню. Во сколько ты завтра к матушке зайдешь?
Он рассеянно смотрел, как Маша одевается, грустно пошмыгивая носом, потом быстрым движением пригладил рукой ее волосы, и она ушла.
Посидела на Тверской возле книжного магазина на бывшей троллейбусной остановке, которая год назад стала автобусной, потом поболталась в автобусе до Сокола, потом нырнула в сплетение поселковых улиц, как в воду… Все это немного успокоило, уняло досаждающую дрожь. К той минуте, когда Маша открыла калитку и пошла по травяной тропинке, глупость собственных мыслей уже была ей так очевидна, что оставалось только недоумевать: с чего она взяла, что Женя ее бросит, почему пришла в такой ужас от перспективы недельной разлуки? Ей казалось, что даже морозовский дом смотрит на нее с удивлением всеми своими окнами.
