Он ответил так, будто ее интересовало название. В ошеломляющей абсурдности его ответа было то же издевательство, что и в обращении к ней то по имени-отчеству, то на «ты», что и в грубости, с которой он говорил о ее раздвинутых ногах. Все это было одно, она почему-то знала, и нельзя было позволить ему подступиться к ней никаким из способов, которыми он владел.
Наверное, он ожидал, что она спросит еще что-нибудь – про картину, и при чем здесь Свен, и при чем она… Но Вера молчала.
– С какой целью он в Прагу из Швеции прибыл, а потом из Праги сюда? – Ему пришлось прервать молчание первым. – Почему именно сейчас? Ты вообще представляешь себе, что в этой Чехословакии сейчас творится?
Она вспомнила, как Свен рассказывал ей о своих съемках на улицах Праги, о том, что людей переменила пражская весна, буквально переменила, лица словно подсвечены изнутри, это будет видно на пленке, и он хочет построить фильм на особенной игре света, но, конечно, это станет только внешним выражением того, на чем его фильм будет построен… Она скорее откусила бы себе язык, чем рассказала что-нибудь из всего этого бесцветному типу, который вглядывается в ее глаза с цепкой злобой и вливает ей в уши замедленный яд, который будет потом отравлять ее мозг и выжигать душу.
– Где сейчас Свен? – спросила Вера.
Ей пришлось собрать все силы, чтобы это спросить. Ответ страшил, но был ей необходим.
– Для тебя – на том свете.
Несмотря на издевательский тон она поняла, что к смерти эти слова отношения не имеют. Но все равно, как же они оказались мучительны! Физически мучительны, как удар в живот. Она ощутила от них боль, тянущую и тупую.
– Ты его больше не увидишь. – Голос бесцветноглазого вздрагивал от удовольствия, которое он получал от каждого слова, и его удовольствие тоже было физическим, Вера это слышала. – И ничего больше не увидишь. По гастролям хотела ездить? Мир посмотреть, все такое… Бабка нарассказывала небось. А вот не поездишь теперь. И аплодисментов не дождешься. – Он нанизывал подлые эти слова, как бусины на леску, и ожерелье, которое при этом получалось, сдавливало Вере горло. – Будет у тебя жизнь пустая. Убогая. Нищая. А как ты хотела? Знаю я вас, таких. Много об себе понимаете. Не научила вас жизнь не высовываться. Все чего-то особенного хотите добиться. Ну так ничего ты не добьешься!
Последнюю фразу он почти выкрикнул, и с таким торжеством, что Вере показалось, сейчас он забьется в конвульсиях. Она вздрогнула. Но не от того, что испугалась, а потому что природа этих конвульсий, физическая, даже физиологическая природа, была слишком похожа на то, что она впервые увидела совсем недавно, когда Свен… Но этого не могло быть! То ведь было совсем другое…
Мысль эта – может быть, не мысль даже, а лишь ощущение – мелькнула в ее голове и тут же исчезла. Иное ощущение стало таким сильным, что не обращать на него внимания было невозможно… Боль, которую она почувствовала, когда бесцветный сказал, что она может считать Свена мертвым, действительно была физической болью, в этом теперь не было сомнений. Она сжала живот, выплеснулась вниз, и Вера инстинктивно схватилась за подол платья, натянула его на колени.
– Услышала, что сказал? – с гнусной своей ухмылкой произнес бесцветноглазый. – Давай, осмысляй. Времени у тебя теперь достаточно. И мой тебе добрый совет: сиди как мышь за веником. Чтобы мы про тебя забыли.
Может быть, он сказал еще что-то прежде чем поднялся со скамейки и пошел по бульвару, растворяясь в летней дымке. Может быть, о чем-то ее спросил. Вера не слышала, не отвечала – отчаяние охватило ее.
Все время после исчезновения Свена она была уверена, что их встреча не была случайной. Она чувствовала его в себе, он был ее частью, может быть, ее сутью, и то, что произошло между ними, не могло пройти бесследно. Она знала, что у нее будет от него ребенок, сын, это не могло быть иначе! А теперь стало очевидно, что это было наивностью, глупостью, что ее уверенность была бессмысленна до идиотизма.
Кровь выплескивалась из нее, текла по ногам, капала на песок аллеи. Вера застыла, понимая, что не может подняться со скамейки. Но стыд, обычный стыд от женского житейского казуса, она ощущала гораздо менее остро, чем отчаяние, которое не имело отношения ни к чему житейскому.
Это был крах окончательный, крушение всего, что делало ее жизнь осмысленной. Любовь, музыка, ребенок – все оказалось иллюзией, все исчезло одновременно, и единственным следом, который остался, были капли крови на песке.
«Если он меня разлюбил, я повешусь. Или из окна выброшусь. Или отравлюсь».
С недавних пор Маша повторяла эти слова как мантру, и воздействие, которое они оказывали на ее жизнь, было похоже на воздействие мантры. Во всяком случае, однокурсница Арина, которая продавала через Интернет мандалы и благовония, рассказывала, что мантра способна отогнать злых духов; Маша забыла, как они у буддистов называются.
