– Нина, между прочим, закройщица высокого класса, у Сен-Лорана когда-то стажировалась. Зашел разговор о моде шестидесятых, внучка и заинтересовалась. Так что можешь бедной девочке не сочувствовать, совсем наоборот, – добавила она со своей колдовской догадливостью. – Та сейчас по Италии путешествует, Нина хочет к ее возвращению платье сшить сюрпризом, но нужна примерка. Заодно отвлечешься, – добавила она тем своим тоном, который Маша как раз и приписывала Ольге Алексеевне Морозовой.
И вот Маша стояла посередине комнаты на табуретке, а эта самая Нина, крошечная, как карлица, закалывала подол платья, которое в самом деле оказалось совершенно сумасшедшим. В нем не было ни единой линии, которая не притягивала бы внимание, и непонятно было, почему так. Оно было очень простое, без воротника и рукавов, в крупную и странную цветную клетку. Нина сказала, что это мотивы живописи Питера Мондриана, что шестьдесят лет назад такие платья из новой сен-лорановской коллекции убили весь Париж наповал, а Маша подумала, что сама бы от такого наповал убилась.
Взять ноты для дочери, которой Вера давала уроки музыки, зашла еще одна соседка, ту звали Наташа. По сравнению с Верой обе они выглядели старушками, хотя, судя по разговору, в котором мелькали общие соколянские воспоминания, понятно было, что они ровесницы. Недавно Маша искала в Сети зачем-то понадобившийся Жене альбом древнерусской живописи, с тех пор изображения всяческих икон и фресок так и сыпались на нее из всех девайсов, поэтому она сразу подумала, что Наташа похожа на портрет кисти Феофана Грека. Работала она в школе и все время, пока шла примерка, рассказывала, как воспитывает в своих учениках гражданственность.
– Наташка, прекрати об этом говорить, я тебя по-человечески прошу, – сказала наконец Вера.
– Это многим неинтересно, я знаю, – усмехнулась та.
– Дело не в интересе.
В Верином голосе мелькнуло раздражение. Это было так непривычно, что Маша даже обернулась, чтобы увидеть ее лицо, и укололась о Нинину булавку.
– Мы должны это делать для детей, – твердо сказала Наташа. – Порядочные люди делали это для нас, и мы должны передавать эстафету. Несмотря ни на что.
– Да невыносимо же это! – воскликнула Вера. В голосе ее слышалась уже не раздражение, а что-то гораздо более сильное. – Невыносимо снова об этом говорить, еще и с гордостью, жизнь этому посвящать невыносимо! Очередные жизни через очередные пятьдесят лет – все тому же. А мы просо сеяли – а мы просо вытопчем… Это не эстафета, а дурная бесконечность!
– И что ты предлагаешь? – Наташин голос переменился тоже, теперь он звучал жестко и холодно. – Позволить им сажать детей в тюрьму за репосты картинок?
– Не знаю, Наташ. – В Верином голосе гнев сменился усталостью. – Не вижу, как бы я могла им этого не позволить. А говорить об этом очередные правильные слова – незатейливый мазохизм, больше ничего. Или уж идти к Навальному и со всем этим по-настоящему бороться, или уезжать. На первое у меня не хватает самой обыкновенной смелости. Так что и говорить мне не о чем.
«А на второе?» – чуть не спросила Маша.
Но не спросила. Она знала Веру не долго, но чувствовала ее почему-то больше, чем знала. И чувство, непонятно откуда взявшееся, подсказывало ей, что в таком вопросе было бы для Веры что-то гораздо более болезненное, чем в обычном разговоре на политическую тему, которых Маша никогда от нее и не слышала, кстати.
– Девочки, не ссорьтесь, – выплюнув булавки, сказала Нина. – Политика того не стоит, чтобы мы из-за нее ссорились. И вообще, в нашем возрасте надо думать только о позитивном. Верочка, у тебя бордовые пионы умопомрачительные, я о таких мечтаю. Дашь кусочек корня?
– Дам, – ответила Вера. – Пионы, говорят, через неделю надо будет рассаживать.
– Кто говорит?
– В Фейсбуке, в садоводческой группе.
– Ты такая продвинутая! – восхитилась Нина. – Я только Скайп умею включать, а у тебя весь дом в электронике. Ну, тебя Кирюша консультирует, конечно. Он же у Стива Джобса работает?
– Стив Джобс умер. – Вера чуть заметно улыбнулась. – Но что-то вроде, да.
Маша спрыгнула с табуретки, Ниночка расколола и сняла с нее платье, соседки обсудили еще флоксы и фиолетовые гортензии, которые тоже росли в морозовском саду, и ушли.
– Я никогда не слышала, чтобы вы о политике говорили, – сказала Маша. – Думала, вам это неинтересно.
– Мне это действительно неинтересно, – усмехнулась Вера. – Это же не цирк. Да и не политика, кстати.
– Что не политика? – не поняла Маша.
– То, что ты ею называешь.
– А что же это?
– Жизнь и смерть. И всегда так было. И уж точно это не предмет для бесплодных разговоров.
– Ваш Кирилл поэтому в Америку уехал? – осторожно спросила Маша.
– Не поэтому.
Вера ответила таким замкнутым тоном, что расспрашивать дальше Маше расхотелось. И тоска, приутихшая было от любопытства, которое всегда тем или иным образом вызывало у нее общение с Верой, заныла внутри снова. Вот прямо физически заныла, под ложечкой прямо.
