Не только любовь, но и честность оборачивается чем-то противоположным счастью – прямо в руках одно за другим рассыпается все, что казалось в жизни главным. А почему? Никто не объяснит.
Вера вошла в дом так поздно, что была уверена, Кирилл спит, и хотела только заглянуть к нему, чтобы в этом убедиться.
Но окна его комнаты были темны, а свет горел в садовой беседке, и силуэт сына в ней показался Вере светлым тоже, хотя это противоречило законам оптики.
– Мама? – Она подошла, и Кирилл посмотрел удивленно. – Что-то случилось?
– Не знаю, – сказала она. – Ты ничего мне не сказал, и я не знаю, как ты относишься… к происшедшему.
– И потому ты срочно приехала. – Он улыбнулся. – Я никогда к этому не привыкну все-таки.
– К чему?
– Что твое внимание ко мне не становится меньше.
Она не назвала бы это вниманием, но пусть.
– Не думаю, что надо называть это происшедшим, – сказал он. – Исчерпались отношения. Это не событие, а процесс.
Его голос звучал ровно, но Веру трудно было обмануть, и уж точно не ему было это делать.
– Не делай вид, что тебе это безразлично, – сказала она.
– Мне это не безразлично. Но я стараюсь к этому привыкнуть. Пока не получается.
– Мне казалось…
Вера замолчала.
– Что мы и так отдалены друг от друга, и поэтому расставание закрепится незаметно? – усмехнулся он.
– В общем, да.
– Я тоже так думал. – Кирка смотрел тем взглядом, который был у него с рождения. Из-за этого взгляда ей с самого же его рождения и казалось, что думает он всегда. Даже во сне, когда взгляда не видно, его лицо выглядело сосредоточенным. – Но оказалось, что это не так. Почему – пока не понимаю.
Это Вера как раз понимала прекрасно. Потому что когда оказывается, что пятнадцать лет твоей жизни не будут иметь продолжения, даже просто логического продолжения, не говоря о продолжении чувств, которыми были насыщены эти огромные годы, то в жизни твоей образуется провал, и непонятно, чем его заполнить, и можно ли заполнить вообще.
Но как сказать это сыну и зачем это говорить? Ему не станет легче от ее расхожей мудрости, тем более сейчас. Вера вспомнила, как первый раз приехала к нему в Стэнфорд, и все ей было в диковинку, и он показывал ей библиотеку и кампус, посмеиваясь над ее удивлением, а потом познакомил с Мариной и, когда провожал в аэропорт, сказал, что это единственная девушка, с которой он чувствует, что жизнь не сводится к обыденным вещам, и для него это важно. Как он все это забудет, если даже она забыть не может?..
– У тебя завтра важная встреча? – спросила Вера.
Молчание было тягостным, ей хотелось его прервать.
– Нет, – ответил он. – Была назначена, но я отменил. Поменял билет и завтра улетаю.
Видимо, на ее лице выразилось даже не изумление, а потрясение.
– Ма, – сказал Кирилл, – я не потому встречу отменил, что страдаю.
– А почему? – тут же спросила Вера.
– Понял, что меня втягивают в темное дело. Я с самого начала должен был это понять.
– Кирка, ты, может, и должен был что-то понять, но я ничего не понимаю, – вздохнула она.
– Мне предложили участвовать в большом проекте в России. Возможности сбора данных неограниченные. Деньги тоже. От меня нужен был анализ биг дата и разработка определенных социальных технологий.
– Думаешь, ты мне что-то разъяснил? – улыбнулась Вера.
– Да, я сейчас не слишком внятен, извини. – Он перешел на английский. – В общем, мне сказали, что это коммерческий проект. И меня ничто не насторожило.
– А что должно было тебя насторожить?
Теперь Вера насторожилась сама. В биг дата она, положим, ничего не понимала, зато понимала, что большой проект с неограниченными деньгами и социальными технологиями, вот сейчас, здесь, это дело не совсем коммерческое и, может быть, опасное. Почему же Кирка ее не спросил! Впрочем, было бы странно, если бы он стал спрашивать маму о таких вещах.
– Меня должен был насторожить, например, человек, который вел со мной переговоры, – ответил Кирилл. – Он приходит в одежде с уличного рынка, когда все в деловых костюмах. Что уже выглядит инфантильно. При этом он не бандит, у него серьезный бизнес, я, разумеется, проверил. При этом у него золотой айфон. То есть золотого айфона, конечно, не бывает, но для него сделан золотой панцирь. И во время переговоров он иногда достает этот кусок золота из кармана и кладет на стол. Я спросил зачем, и он ответил: чтобы собеседник правильно понимал его статус. От этого ощущение, будто ты собираешься подписать контракт с папуасами. Я знал, что в Москве так было двадцать лет назад. Но считал, это ушло в историю.
– Кирка, – сказала Вера, – ты думаешь, мать старая дура, я понимаю…
– Я так не думаю.
Он улыбнулся.
– …но если бы ты меня спросил, я бы тебе сразу сказала, что здесь это никогда не уходит в историю. Это затаивается, но всегда возвращается, и что это, и когда, и чем будет избыто, никто не знает. То ли наказание, то ли проклятие, то ли просто этнографический антураж. Как вувузелы.
