Листья шелестели тихонечко, ласково. Роняли ему на макушку редкие капли воды, словно слёзки. Конец одной из лент вдруг соскользнул вниз и – он мог в этом поклясться! – огладил его по щеке.
И тогда он рухнул на колени и обхватил шершавый ствол руками. Слёзы катились градом, и вместе с ними выплёскивалась наружу застарелая боль, глухая бессильная жалость к несчастной Марьяшке, к няньке и её дочери, к пациентам, которых он за эти годы пытался спасти от смерти, но не сдюжил – и забыть тоже не смог. Ко всем девкам да бабам, на чьём жизненном пути встретилась сволота типа Ефима Коряжки, а вот защитника или хотя бы того, кто обнимет да посочувствует в лихое время, так и не случилось. Да даже к русалкам, чьи жизни оборвала вода – правильно ведь Марьяна сказала, от хорошего бытия никто топиться не идёт. И много чего ещё вспоминалось, такого, что порой мучило и выкручивало нутро, но даже матери с отцом об этом сказать было бы стыдно, не то что чужим людям.
А Марьяна его непременно бы поняла и даже сейчас слышала. Он точно это знал. И потому с каждым всхлипыванием, с каждым протяжным вздохом становилось легче. Головы будто касались невесомые тёплые пальцы, ласково поглаживали, успокаивали, утешали.
– Я с Катериной буду рядом эти дни, слышишь? Не брошу её, даю слово, разродится она благополучно, – шептал он сбивчиво, будто скорбный разумом. – А через год на Купалу снова приеду, с подзорной трубой. Или даже телескопом! Выпишу из столицы тот, что с собой возить можно. Покажу тебе Венеру, обещаю! И бусы привезу из янтаря или малахита. И сапожки новые, чего ты по лесам скачешь босая… И тулупчик, чтобы не мёрзла. Ты же веришь мне? Ты придёшь? Я не спасения ради, не надо мне благости никакой! Только приди сама! Пожалуйста…
Снова скольжение по щеке – и ярко-зелёная лента упала прямо к нему на колени. Иван коснулся её губами, бережно скатал в узенький рулончик и положил за пазуху. Постоял ещё какое-то время, пока колени окончательно не затекли, и едва начал вставать, как с противоположного берега раздался крик.
– Батюшка доктор, у Катьки воды отошли! Повитуха с батюшкой вас зовут поприсутствовать! А то она без вас ревёт не в меру, боится, сталбыть!
Иван вскочил на ноги, вытер мокрое лицо, торопливо коснулся лбом липового ствола, шепнул:
– До встречи, берегинечка. Я непременно вернусь.
И поспешил в деревню.
Старуха сидела в красном углу прямо под образами. Впрочем, это только в первые несколько мгновений показалась она Игнату старухой. Когда глаза его привыкли к полумраку, стало ясно, что до старости ей ещё далеко – обычная, средних лет баба, неприятно полная и рано поседевшая, облаченная в грязную исподнюю рубаху и не менее грязную душегрейку. Она взгромоздилась на лавку с ногами, опустила голову меж коленей и смотрела на вошедших мутными глазами, по-совиному круглыми и пустыми.
Дед тоже не сводил взгляда с кликуши. Он стоял посреди горницы, ссутулившись, как обычно, чуть наклонив голову на бок. Не было в его позе ни малейшего напряжения – так человек изучает пусть и важную, но привычную, рутинную работу, которую предстоит сделать: дыру в крыше залатать или сено в стог собрать. Неспешно оценивает, обдумывает, примеривается, с какого края сподручнее подступиться.
Сам Игнат, конечно, боялся. Хоть и думалось прежде, будто после того, что довелось увидеть в старой церквушке на берегу возле Работок, страху куда сложнее станет находить дорогу в его сердце, а всё одно – подрагивают колени, и под рёбрами похолодело, и пальцы вцепились в штанину так, что клещами не оторвать. Он переводил взгляд со старухи на деда и обратно, в любой момент готовый броситься к выходу.
– Ну! – первым молчание нарушило существо на лавке. – Спрашивай, коли пришёл!
Голос был не женский, но и не мужской. Сиплый, неестественно низкий, он выходил изо рта, полного длинных жёлтых зубов, но рождался, похоже, вовсе не в горле, а гораздо глубже. Словно что-то внутри этого обрюзгшего тела лепило слова из голода и безумия, а затем выталкивало их наружу одно за другим.
– Не волнуйся, спрошу, – сказал дед, прищурившись. – Только как мне тебя называть?
– Кузьмой зови, – прохрипело в ответ. – Кузьма Удавленник я.
– А по чину кто?
– Чин мой невысок, но уж не ниже поручика.
– Хорошо, Кузьма. А откуда ты взялся? Кто тебя посадил?
– Не скажу, – лицо одержимой исказилось ухмылкой. – Не скажу! Батюшка-благодетель без имени ехал на повозке, утопленниками да удавленниками запряжённой, и меня сюда закинул. А кто его попросил об этом да что взамен отдал – не скажу.
– Давно это случилось?
– Давнёхонько, – вздох звучал совсем по-женски, устало и отрешённо. – Много лет минуло. Отдыхал я сперва, отсыпался да отъедался, а теперь скучно мне стало.
– А раньше сидел в ком?
– Сиживал. Всё по девкам обычно, но, бывало, и мужичков мне поручали. Однажды даже инок достался. Эх, и воевали мы с ним! Тут спокойнее.
– Один ты там?
– Почему один? Нет, у меня тут цельное хозяйство. И собака есть, и кошка, и кукушка. Змея есть.
