Он встал, накинул штаны и рубашку, стараясь не думать ни о чём, чтобы не спугнуть это состояние бездумной, пустой полуночной решимости, взял свечу и спички, свою серебряную монету, тихо вышел из комнаты, чуть-чуть приоткрыв дверь и протиснувшись в щель, вышел в сени и поднялся на чердак. Свеча коптила, пламя танцевало, в голове было пусто. Славка понимал, что, если он задумается хоть на секунду над тем, что делает, то бросит свечу и с воплем убежит под одеяло.
Он поднялся на чердак и закрыл за собой лаз. Тут не было петель – сколоченная из досок заслонка держалась на двух сыромятных ремнях, прибитых к настилу; так что это вышло бесшумно.
Славка сунул руку в карман, сжал монету в кулаке. Руки были мокрыми. Он огляделся, покрутил головой, погонял свечами тени по углам. И подавился криком, когда одна из теней, из дальнего угла, метнулась скользящим движением из одного угла чердака в другой.
Славка судорожно вдохнул, сжав зубы, и как мог сильно размахнулся и швырнул монетой в эту тень.
Пламя свечи покачнулось, но не погасло, чёрная, теперь уже видимо объёмная фигура замерла, и Славка шагнул к ней, выставив вперед свечу.
Он загнал существо в угол. Теперь зверь уже никуда не бежал, не тёк, не скользил – он прижался спиной к обитым рубероидом доскам, чёрный и смолянистый на чёрном и смолянистом фоне; поднялся столбом и смотрел прямо на него.
Славка забыл дышать.
Зверь был похож скорее всего на зайца, как мог бы нарисовать зайца художник, который никогда не видел никаких зверей, кроме собак. Глаза, жёлтые, казались почему-то мягкими, как перезрелые абрикосы, сетка жил красновато темнела в мякоти яблок, углы глаз подтекали. Под шеей, как настоящий мешок, свешивался огромный зоб. По тёмной липкой шкуре стекали белые капли.
Несколько ударов сердца Славка смотрел на него. Огонёк свечи поклонился влево, потом вправо, и на секунду показалось, что тело зверя не настоящее, что оно сделано из каких-то палочек, косточек, обмотанных проволокой, окрученных старым войлоком, дырявой и мерзкой сухой кошачьей шкурой, в паутине, в пятнах молока, зацветших плесенью. Что это груда мусора, озарённая свечой.
И от этого стало так жутко, что Славка отвёл глаза.
Коловерша метнулся в сторону, отвратительный зоб качнулся, молоко плеснуло на солому и горбыли перекрытия; зверь перескочил через светлый кругляш монеты и исчез.
Славка шарахнулся и уронил свечу. Сразу подхватил – она почти погасла и теперь разгоралась неохотно, – и увидел, что затлела солома. Он прихлопнул её тапком, не думая, и маленькая алая чешуйка, поднявшись в пыльном чердачном воздухе, блеснула золотом и приземлилась на лужицу пролитого молока.
И та вспыхнула призрачным синеватым пламенем, которое тут же погасло.
Огонёк свечи сжался, сделался синим, прилип к алому фитилю. Славка затаил дыхание. Он понял, что за спиной кто-то есть. Не коловерша.
Хозяйка.
Сердце пропустило удар, потом другой. Он вдруг внезапно понял ту самую простую вещь, которую никак не мог сообразить.
Он зря решил, что коловерша приходит красть масло и молоко.
А не наоборот.
Коловерша приносит его, вот в чем дело.
Славку затошнило, крупный озноб пошёл по телу, схватил за руки паралич.
Если ведьмы не подменяют детей… Почему он вообще подумал, что его похитила именно ведьма? Даже не так – что ведьма его именно похитила…
А не наоборот.
Не вытащила из леса домой.
Он обернулся со свечой.
Увидел высоко вверху, под сводом чердака, только белизну глаз и желтоватый блик на подбородке, похожий на улыбку пугала. И зелёные отблески на резных пуговицах.
Он гадал, забьётся ли его сердце вновь. Бабушка, не сводя с него глаз, протянула руку и пальцами погасила фитиль.
Настала темнота.
В избе было жарко и тускло – всего одна лучина горела в светеце, и все девки, словно заколдованные, смотрели на её отражение. До чего же дивно! Заряна тоже глядела на воду – та дрожала от малейшего движения, словно была живой и тоже вслушивалась в девичьи шепотки.
Они собрались у ведуньи целой толпой – все хотели погадать на женихов за несколько седмиц до Купалы. Некоторые уже знали ответы и пришли взглянуть, другие, наоборот, вертели головой по сторонам, смотря то на свисающие охапки трав, то на отвары возле окна. Наверняка целебные.
– Ну, чего рты раскрыли? – хмыкнули Стешка. – Изба как изба. Лучше подходите к столу, хватит толпиться.
Стешка была вдвое старше их всех. Она только-только начинала седеть, но глаза… О, таких колючих и одновременно тёплых глаз Заряна ещё не встречала. Ведунья всегда бурчала, ругалась, иногда кричала, но постоянно оказывалась неподалёку, стоило случиться чему.
Стешку обвиняли в краже молока, подмене детей и засухе, что плясала на полях и губила всё зерно, но к ней же бежали за советом, отваром, разговором по душам, её просили принимать роды и осматривать матерей.
Заряна подошла к столу вместе с остальными. Среди засушенных трав стояла миска с зерном. На ней-то Стешка и собиралась гадать, предсказывая девицам будущее. Ведунья осмотрела их, усмехнулась и спросила:
– Ну, кто первый?
