Когда карета остановилась возле их дома, Филипп выпрыгнул из нее так стремительно, словно хотел тут же взбежать по лестнице к себе в комнату, оставляя все заботы о ней расторопному кучеру. Но он никогда не был с ней груб, и она застыдилась, когда он, повернувшись к ней, протянул ей руку. Когда они прикоснулись друг к другу, ее всю затрясло. Подняв на него удивленные глаза, она увидела глубоко затаившееся в них горе. Растроганная и растревоженная, она всхлипнула, и сразу же почувствовала, как его рука обвила ее за талию. Она у него была твердая, но в эту минуту она ей показалась мягкой и всепрощающей.
— Филипп…
— Помолчи, — предостерег он, прильнув к ее волосам. — У нас обоих нервы на взводе после этого слишком утомительного вечера.
— Месье, — вежливо покашлял кучер на козлах.
Филипп протянул ему несколько монет. Он, приподняв свою шляпу в знак прощания, поехал прочь. Филипп, вытащив из кармана ключи, открыл дверь. В слабо освещенной прихожей он увидел Минетт, которая попятилась назад, уступая им дорогу.
— Ты еще не спишь, Минетт? — спросил с удивлением Филипп.
Она глядела на них, не отрывая глаз, переводя их попеременно то на него, то на нее с таким выражением на лице, которое одновременно сбивало с толку Анжелу и раздражало ее, хотя в нем не было ничего, кроме восхищенного любования ими.
— Я слышала, как подъехала карета… — прошептала она чуть слышно.
Анжела теперь поняла, что девочка никогда не видела их в роскошных нарядах, предназначенных для званого вечера, и все свои накопившиеся эмоции она обрушила на Минетт.
— Тебе давно пора быть в постели, вовсе не требовалось нас ждать, — упрекнула она Минетт в более резком тоне, чем предполагала. — Надеюсь, мадемуазель у меня в комнате?
— Я могу помочь, мадам…
— Нет, ни в коем случае! — неожиданно вырвалось у нее, и, хотя она этого не хотела, теперь уже было поздно смягчить отказ.
— Прошу тебя, Минетт, не буди никого из слуг, — сказал Филипп, — нам не потребуется сегодня их помощь. — В голосе у него звучала подавляемая горечь.
Минетт с отсутствующим видом переводила взгляд с одного на другого. Закрыв входную дверь, она начала подниматься вслед за ними по лестнице к себе, в свою комнатушку на антресолях. Анжела тут же забыла о ней, так как мысли ее вновь обратились к Филиппу и ее взвинченным нервам, что привело в конце концов к новой ссоре. Она сильно возбудилась, и ей показалось, что Филипп тоже. Поднимаясь на второй этаж, она отдавалась фантазиям — как она расстегнет рубашку Филиппа, как просунет туда руку, обнимет его за талию, как прильнет к изгибу его плеча.
Но закрыв дверь спальни Анжелы, он вдруг резко повернулся к ней с таким безумным выражением на лице, что она невольно отпрянула.
— Что с тобой, Филипп? — спросила она холодно, хотя сердце у нее билось, словно копыта скачущей лошади о булыжную мостовую. Выходит, он сдерживал гнев, а не страсть к ней! Она видела, что произвела хорошее впечатление на его родственников. Что же так разъярило его?
— Я вынужден обратиться к мадемуазель Оре с просьбой, чтобы она научила тебя, как нужно обращаться со своими слугами, — ледяным тоном сказал он. — Мне казалось, что ты наконец поймешь, что Минетт — это не просто твоя собственность.
Анжела, чувствуя, как на нее накатывает приступ гнева, с удивлением ответила:
— Она — моя рабыня! К тому же я совсем не злая хозяйка.
— Да ты лучше относилась к своей кобылке в "Колдовстве"!
С холодным бешенством Анжела тут же ответила:
— Да, Жоли значительно дороже стоит.
Она почувствовала, как у нее застучала кровь в висках. Он вторгся в пределы ее собственности, и она не могла вынести его острой критики. Сегодня она была тем более незаслуженной. Разве она не поделилась с Минетт новостями о Мими и Жане-Батисте, разве она не разделяла с ней тоску по ее любимому "Колдовству"? Но ее гордыня и легкое чувство вины из-за инстинктивного недолюбливания Минетт вызвали у нее такой циничный ответ.
— Тебе следует помнить, где ты находишься. Во Франции не потерпят никаких проявлений рабства.
Когда она заметила промелькнувшее в глазах Филиппа презрение к ней, в тех глазах, которые всегда излучали только ласку, она почувствовала, как все внутри у нее перевернулось. С неестественным одушевлением она закричала:
— Мне противно находиться здесь. Я все здесь ненавижу! Можешь ли ты себе представить, что такое не иметь рядом с собой конюшни, не выезжать верхом по утрам, что я делала постоянно с того времени, как мы бежали из Санто-Доминго. И ничем не заниматься, лишь постоянно ждать, когда ты вернешься. Я ведь прежде несла ответственность за жизнь пятидесяти рабов, мне нужно было их накормить, предоставить им кров, к тому же я на огромной территории выращивала сахарный тростник и продавала сахар на рынке…
— На территории, большую часть которой занимает болото.
Внутри она согласилась, что это частично было справедливо.
— Ах! — крикнула Анжела, не помня себя от ярости. Страшные рыдания сдавили ей горло, и, как она ни старалась сдержать их, они все же вырвались наружу через плотно сжатые холодные губы.
