Едят гости, похваливают, ведут разговоры.
— Я, — сопит Михайло, — только у меня вид такой, а я зверь добрый, я своей жизнью доволен, мне только от блох беспокойство.
— Ха! — хи! — хикнула Патрикевна, — от того, что не моетесь, Михайло Михайлыч.
— Некогда, — сопит Медведь, — когда мне мыться! Смеются над Михайлой гости.
— Гу-ук! — на весь стол икнул за бараньей костью Серый Волк.
Евгению Ивановичу Замятину
Живет Засупоня не в лесу, не в поле, на моховой кочке, а кочка посередь болота.
Ночью курлыкает, — слышали? — жа-лоб-но.
Похож Засупоня на еловую шишку, о трех главах, глаза, что бисеринки.
Прилетел весной Журавель от теплой реки, и прямо на Засупонину кочку.
— Пошел вон, я тут гнездиться стану.
И согнал Засупоню.
Пал Засупоня духом, уж не курлычет.
— Я ему отплачу!
А чем отплачивать: рук нет, ног нет — еловая шишка.
— Я ему яйца перепорчу, я ему…
Сказано — сделано: улетит Журавель, а Засупоня к яйцам, над стукает, и пропало яйцо!
Понял Журавель:
— Нечисто место.
Взял Журавель в клюв, что было, перенес на новое место.
— Пропадай ты пропадом, несчастное место!
А Засупоне того и надо: у Засупони кочка.
И закурлыкал еловый по-вешнему, — слышите?
У Лешего в гостях Медведь сидит. Смерть надоел, а не выгонишь —
Ну и придумал Леший уловку.
— Не угодно ль вам заячьей капустки попробовать, Ми-хайло Михайлович?
Известно, Медведь о капусте слышать не может, а тут смолчал.
— Ну что ж, — говорит, — съем, пожалуй.
И пришлось Лешему на стол заячье кушанье ставить, а Медведь сидит и сидит.
«Вот, — думает Пеший, — леший какой! Как бы мне его выкурить?»
И начинает этак — сам на дверь смотрит:
— Подумайте, Михайло Михайлович, как народ необразован. Сегодня утром пришли ко мне из Лядищ две девочки: «Дяденька, — спрашивают, — нет ли у тебя медвежьего сальца, у матери голова болит».
— Ну, — Медведь понял, — мне, кажется, пора: засиделся.
Раньше я не запоминал моих снов, и мне казалось, что сплю сплошь. Теперь я знаю, что сна без снов не бывает. Не бывает и бодрствования без видений. Оставаясь один в тишине, напрягая слух, слышу звуки и голоса, ведущие разговор, и слышу каждый отдельный голос, ловлю и запоминаю никогда не слышанные редкие слова.
И еще знаю: сны — самое интимное творчество, и не потому ли так любят слушать сны женщины? Женщинам и посвящаю мои бедовые сны.
Будто я в вагоне. Заткнули меня куда-то на самую верхотуру между солдатскими протухлыми мешками. Накурено в вагоне, надыхано, — нет никаких сил. «Вот, — думаю, — задохнусь, никто и не увидит».
А внизу гогочут скуластые пьяные морды. И сквозь гогот и мать я слышу одно повторяемое слово:
— Баржуев резать!
«Ну какой, — думаю, — я буржуй! Меня не тронут!» И вижу со своей протухлой полки, сидит внизу петербургский знакомый. А каков, развалился на диване и сигара в зубах.
«Этого обязательно прирежут, накуриться перед смертью хочет…»
Опять я на старом Афоне[60]. И у монахов революция: полна гора бабами, монахи в пеньжаках щеголяют и открыли советскую мясную столовую: телячьи котлеты 1 р. 25 коп.
На дворе дети играют — их много наехало.
Бледная женщина просит меня помочь взойти на лестницу.
— Что у вас, — спрашиваю, — малокровие?
— Кровотечением страдаю, — отвечает, и вижу, ей минута жизни.
«Господи, — думаю, — какие тут доктора!» Помогаю ей подняться, а она через перила. Подыму ее, а она туда же.
Мы на площади, выстланной камнями. Между камнями растет зеленая, молодая травка.
Над площадью мраморная, обвитая виноградной лозою, скала, а выше — тучи. На скале живут отшельники-
Мы слышим от скалы голос:
— Воры, гибель вам!
Начинает дождь, гуще, забойнее, гляжу: Господи, дождь из перхоти и головных вшей!
Нечем дышать.
Бежал я из России в центральную Африку, — куда же еще бежать русскому человеку? и будто уговариваю тамошних чернокожих людоедов идти спасать русскую землю.
— Есть у нас и хлеб, и апельсинов для вас добудем, — заговариваю чернокожим зубы, — одного у нас не осталось: совести. А вы народ совестливый, очень вас прошу.
Нет, не хотят чернокожие идти спасать русскую землю…
И говорит мне один:
— Шел бы ты лучше в баню воду качать, неравно подохнешь так! — и захохотал, откинув черную голову, — зубы блестят.
Воду качать! И пошел я в баню, верчу колесо, похожее на мельничное, а вода в ручей течет.
По ручью подходит ко мне мой чернокожий хозяин. В его руках плеть.
— Пойдем на море! — берет меня за плечо.
