По камням спускаемся к морю. Вижу, как шире и шире становится бегущий по камням ручей. На том берегу белеют мраморные домики и ступеньки прямо в воду, как на Босфоре.
Вижу, плывет по синему морю лебедь, величиною, как лев, а шея его, точно змея.
— Смотрите! — кричу, — смотрите!
— Молчи! — приказывает чернокожий, поднимая плеть.
Услыхал лебедь; догоняет. Щиплет своим мягким клювом, — не больно, а ужасно. Руками сжимаю его красный клюв, волоку к морю. Глубоко внизу полощется синее. Бросаю лебедя в море. Вижу, как он меньше и меньше, и только голова его видна над водой.
Ну, и будет же мне от чернокожих!
— Ты что это руки в боки уперла! — слышу бабий голос.
— Что она меня в женском роде? — думаю, и вдруг замечаю: я женщина, чувствую тяжесть грудей и в ушах сережки!
— Пошла баню мыть, — наседает чернокожая хозяйка.
Иду мыть баню. Баня на две части: мужская и женская и предбанник. В мужскую мне нельзя. Я мою и убираю, чувствую тяжесть грудей, — я женщина, и радостная, непереносимая сладость достижения будит меня…
Приехал покойный петербургский репортер Миша Ялгубцев[61] и, как был, в своем желтом халате, за чай. Лицо его не испитое, как всегда, а круглое и налитое — яблоко. Отзывает меня за дверь и подает дрожжи и газету:
— От самого Лихачева!
Мы на церковной площади. Я вижу сквозь сквозную ограду могилы и каменные кресты.
Караулит церковь знакомый щенинский дьячок Николка.
Самоуверенно идет Миша в церковь.
— Куда? Куда? — испугался дьячок.
Миша рукой отмахнулся.
Мы в церкви пустой и просторной. Ни одной иконы не видно вокруг.
Вижу, Миша облачает дьяконское, перекрещивает на груди орарь и начинает молиться перед царскими вратами. То вправо поклонится, то влево, и очень ладное говорит, какую-то молитву.
И сами собою отверзаются царские врата.
Вижу престол, а за престолом стоит походная кровать: такую когда то видел у нашего полкового казначея. На кровати будто никого, а я знаю, там мертвяк. Подхожу ближе и становлюсь рядом с Мишей на амвоне, слушаю, как складно и красиво он молится и стараюсь рассмотреть мертвяка.
Миша перестает молиться и обращает ко мне смеющееся лицо, и так же, как молился, не теряя темпа, тихонько, как ловкий балалаечник, начинает на губах барыню, все прытче, все веселее…
Будто я на экзаменах в реальном училище. Всех, кто оканчивает наше училище, заколачивают в стеклянный гроб. Моя следующая очередь, я лежу связанный. Вижу, как под стеклянной крышкой бьется рядом заколачиваемый чернобородый человек.
— Умереть дайте! — кричу, — умереть!
Мне подают в коробочке пилюли. Глотаю пилюли пригоршнями, а смерти нет. «Так же буду головой биться!» — думаю, и ужас подымает меня. За мной гонится инспектор, в его руках деревянный кол, а на колу блестящее, острое железо. И чувствую, не могу: живота у меня нет, с ним живот, а я — труп.
Чувствую, пониже спины — свербит. Пощупал рукою: маленький, поросячий, курником вырос у меня хвост.
— К доктору! — одна осталась надежда.
— У вас, — басит доктор, — смертное. Рак кишков!
Рубил мужик осенним утром хворост. Связал тринадцать пуков и присел на пенек покурить. Свернул цыгарку, глядит — пуки развязаны, раскиданы.
Диву дался мужик, собрал хворост, связал сызнова и взялся за топор. Оглянулся — хворост опять разбросан.
— И какой здесь черт измывается, — осерчал мужик и вдруг видит, стоит под березой сивый солдат на деревянной ноге.
— Что, — спрашивает, — бранишься?
— Станешь браниться, когда черт в дело путается. Я вяжу, а он раскидывает.
Ухмыльнулся солдат и говорит:
— А кто тебе велит такое дурацкое дело делать, когда и без того можно барином жить?
Достал солдат из-за пазухи большой кошель, раскрыл, показывает. Битком набит золотом.
— Сослужи мне службу — все твое.
— Ладно, давай сюда…
— Погоди, сначала дай из твоего большого пальца на правой руке пососать крови.
Испугался мужик, не дает.
— Ну, так и руби свой хворост, голодай всю жизнь, — сказал солдат и пошел прочь.
— Погоди, — остановил мужик, — я согласен.
Обрадовался солдат, расцарапал ногтем мужику палец, три раза слизнул кровь, сплюнул в черный коробочек и спрятал его за пазуху.
— На, бери, — сказал и отдал мужику кошелек. — А ежели мало будет, приходи сюда. Видишь, вот камень. Ударь в него три раза левой пяткой, и получишь столько, сколько тебе потребуется…
Перевернулся после этого солдат вверх ногами и сгинул.
Зажил дровосек барином. Купил богатое имение, женился на красавице-барыне, завел большую дворню, разжирел, что боров.
Думали, гадали: откуда ему привалило такое богатство, не могли догадаться. А как пришло время дровосеку помирать, поднялся в горнице, где он лежал, такой шум и гам, что все из нее повысыпали, как горох. И пока не скончался, никто к нему не вошел, боялись.
