Я взял вскрытый конверт и еще раз посмотрел на адрес отправителя. Кто послал марки отцу? Если я решил их продать, то могу хотя бы попытаться выяснить это.
– Да будет так, – сказал я пустой комнате.
Двор и дом я вспомнил по фотографиям. Двор почти не изменился: детская горка, песочница, будка теплового пункта, площадка для выбивания ковров и шеренга кирпичных гаражей – в стене крайнего зияла огромная дыра, внутри серел всякий хлам. Старенькую девятиэтажку подбодрили капитальным ремонтом, выкрасив в противно-розовый цвет.
Мы переехали отсюда после смерти отца, в тот же год. Скорее всего, конверт с марками опустил в ящик или подсунул под дверь наш бывший сосед. Почему я хотел поговорить с этим человеком? Из-за отца, попытки узнать о нем чуточку больше? Или из-за бракованных марок?
Похоже, всё вместе.
Я набрал номер квартиры. Домофон без вопросов пискнул, пропуская. Шестой этаж, квартира направо.
Дверь открыла Настя Тавина, моя одногруппница.
Так вот почему фамилия показалась знакомой! Странно, что я сразу не подумал о Насте, ведь… ну-у… хорошо-хорошо, я пускал слюни по Тавиной, довольны?
– Батагов? – удивилась она. – Ты чего здесь забыл?
– Я тут… адрес… сейчас…
– Какой адрес?
Я не мог найти в сумке конверт.
– Мы здесь жили, давно, в этом подъезде… а вчера я нашел… вот! – Я выудил конверт и даже умудрился пошутить: – Владислава Дмитриевича Тавина хочу.
Настя убрала с лица смоляной локон.
– Это мой отчим. Что у тебя к нему? Или решил подкатить?
Она заметила мой воровато-изучающий взгляд, направленный за ее спину, и, кажется, смутилась. Прихожая выглядела бедно, по-совковому.
– Я думаю, мой отец знал твоего отчима.
– Что в конверте?
– Марки, – обрадовался смене темы я.
– Ну да… могла бы и догадаться.
На ней был халат из толстой ткани с каким-то национальным орнаментом. В группе сошлись на том, что новенькая, восстановленная на третьем курсе Настя – казашка. Спросить лично побаивались.
Точеная фигура – и под бесформенным халатом, как сейчас, и под обтягивающим платьем. Высокие скулы, раскосые глаза со странной грустинкой, маленький носик, полуовал темных бровей – ну, вы поняли. И – чтобы закрыть эту тему – большой, кхм-кхм, бюст.
– Отчима сейчас нет, – сказала она. – Зайдешь на чай?
Ладно, вру. Никакого «зайдешь на чай». А жаль.
– Ясно. Тогда потом…
Настя оглянулась в коридор, наверное, на часы.
– Подожди, я с тобой пройдусь, покажу. Как раз по пути.
Она хлопнула дверью, но та не закрылась, демонстрируя кусочек прихожей. Большое овальное зеркало, самодельная подставка для обуви… Я отошел к подъездному электрощиту, чтобы не подсматривать.
По шипящему радио пел Николай Носков: «А на меньшее я не согласен…»
Настя оделась подозрительно быстро – словно прятала джинсы и голубую кофточку под халатом – и, похоже, не красилась.
– Пошли, почтальон.
В лифте я пялился на свои ненужные руки и ее утонченно-наглые лодыжки.
– Так что у тебя к Пирату? – спросила она на улице.
– Пирату?
– Увидишь – поймешь.
Я сбивчиво объяснил: книжный шкаф, альбомы, марки, запечатанный конверт, отец…
– А у меня мама умерла, я крохой была, – сказала она, глядя через дорогу на витрины. – Ты же тоже девяностого года?
– Девяносто первого.
Настя кивнула.
– Точно. Я ведь восстановилась. – И замолчала.
Я искоса поглядывал на ее гибкие руки, шею и затылок и, чего уж там, гордился, что иду рядом. Вот бы кто из пацанов нас увидел. Тогда раздуют в группе, а я буду вяло отрицать: «Просто гуляли», а они не поверят. Тут я вспомнил про темно-болотный внедорожник, и энтузиазм пропал.
Облицованные плиткой фасады уродовали блямбы штукатурки. Дворами мы вышли к детскому садику, срезали напрямик по разрисованной классиками дорожке и направились вдоль сквера. Пахло скошенной травой и ее духами; мне нравились оба аромата.
– Ну? – сказала Настя. – Показывай марки специалисту.
Мы остановились у парапета, Настя сложила аккуратные, будто нарисованные, губки бантиком и протянула ладонь.
Я открыл конверт, передал Насте первый набор.
– Этнографическая серия, – сказала она, глядя на резвящихся монголов. – Стали печатать в восьмидесятых. А потом накрылся Союз.
– Их сейчас выпускают?
Она пожала плечами.
Бракованные марки я выудил последними. Две обычных и…
– Вот, еще заглавная.
Она звонко рассмеялась.
– Не заглавная, а почтовый или памятный блок. Филателистов побаловать… Ого!
– Что?
Я подступил ближе, наши локти коснулись, меня тряхануло током. Настя не заметила.
– Видишь номер? Номерные блоки выпускают ограниченными тиражами. А тут еще и брак – надпечатка Ильича поверх Шанджи-Туба…
– Шанжи кого?
– Шанджи-Туба, прародителя всех высших богов, в которых верят в Монголии. Такие марки на вес золота, если только… – Она не договорила, подняла на меня неприступные глаза. – Веришь в проклятия?
– А?
– В дурные вещи, которые притягивают зло?
– А что такое?
– Да ничего. Расслабься, Батагов. – Настя толкнула меня в бок, под кофточкой колыхнулись…
Я, дурак дураком, отвел взгляд, едва сдержавшись, чтоб не откашляться.
