Весть о катастрофе достигла Киссура через два дня: он как раз кончил наводить порядок в столице кинаритов. Киссур бросился в Харайн. Он разбил передовые отряды Ханалая и вышел из Каштанового ущелья. Там он узнал, что все войско его брата погибло, что Алдона казнили, и что Сушеный Финик пел на пиру у Ханалая песню про битву между рекой и стеной. Киссур побежал круговыми путями, вышел в тыл Ханалаю и потрепал его отряды; потом была еще одна битва, и если битвы проигрывает тот, кто оставляет поле боя противнику, то проиграл эту битву Киссур. Арфарра все не шел ему на помощь, потому что в Кассандане опять вспыхнуло восстание. Киссур отступил в направлении столицы и отступал, пока между ним и Ханалаем не оказалась Белая Река. После этого оба войска укрепились на берегах реки и стали глядеть друг другу в глаза.
Вот прошло шестнадцать дней после битвы между рекой и стеной: Ханалай сидел на пиру, и все стали просить Ханалая рассказать о своей жизни. Бывший разбойник сказал:
– Трое нас было, братьев, у отца, который торговал вразнос маслом. Один имел склонность к науке и стал впоследствии уличным гадальщиком, другой хотел идти по следам отца, я же с детства мечтал о большем. Однажды, когда мне было шестнадцать, я повстречался на дороге с одним глупым купцом и его зарезал: это дело вошло у меня в привычку, и вскоре я имел столько имущества, чтобы содержать при себе четырех товарищей. Я и эти четверо стали забирать у окрестных жителей то барана, то свинью, и не было такого дня, чтобы я не устраивал пира для друзей. Так как я был человек удачливый и с хорошим сердцем, и раздавал все, чем завладел, ко мне стали присоединяться другие люди, и войско мое непрерывно увеличивалось. Скоро мы начали делать набеги на ближние городки, и все, что я ни захватывал, я не выбрасывал на ветер и не зарывал в землю, а раздавал своим воинам, видя в них и стражу моего богатства, и источник его умножения, – и так это происходило до тех пор, пока я не возвысился до нынешнего моего положения наместника провинции и спасителя государства.
Ханадар Сушеный Финик, слушая все это, поник головой и подумал: «Какой позор! Скажут, что я, Ханадар из рода Красной Рыси, служу сыну торговца маслом! Что ж!»
Тут всех стали обносить пальмовым вином и засахаренными фруктами, а Ханалаю принесли мешок. Ханалай стал доставать из него серебряные деньги и кидать вокруг, так что каждый набрал себе, сколько смог, а остаток мешка Ханалай высыпал в подол Ханадару Сушеному Финику. После этого он спросил:
– Ты лучше всех знаешь Киссура: как мне разбить его?
Сушеный Финик огляделся и сказал:
– У меня есть план, но этот план для двух ртов и четырех ушей, а здесь ушей гораздо больше.
Военачальники Ханалая повскакали с мест от такого оскорбления. Сушеный Финик тоже встал и сказал Ханалаю:
– Я буду ждать тебя в твоем кабинете.
Ханалай выпил с людьми еще несколько чаш и сказал Золотому Опоссуму, князю рыжебородых варваров, который стал у него в войске правой рукой:
– Иди в кабинет и спроси, чего хочет этот задира.
Золотой Опоссум был немного пьян. Он вытащил меч из ножен, подвесил его на кольцо к запястью, накинул сверху шелковый плащ и пошел.
Сушеный Финик сидел в кабинете один.
– Какой твой план? – спросил Золотой Опоссум.
Сушеный Финик поглядел на него и ответил:
– План этот, – сказал Сушеный Финик, – возник у меня тогда еще, когда твой господин предложил мне помилование.
Я взглянул и подумал: «Стоит ли умирать вот так, на коленях! Не лучше ли взять с собой одного из врагов, может быть, самого Ханалая!» Но Ханалай, верно, чего-то почуял, если прислал тебя; а я не хочу, чтобы про меня говорили, будто я режу головы без предупреждения.
– Погоди! – крикнул варвар и выхватил меч.
Но Сушеный Финик перерубил этот меч вместе с пальцами, а потом снял с варвара голову, кинул ее в мешок с серебром, поджег в кабинете занавеси и выскочил вместе со своим мешком в окно.
Вскоре в лагере начались суета и пожар, и мимо Сушеного Финика пробежал часовой. Ханадар убил его, а голову опять сунул в мешок. «Все-таки, – подумал Сушеный Финик, – две головы лучше, чем одна». После этого Ханадар Сушеный Финик переплыл реку и перебрался через ограду Киссурова лагеря. Там он развязал веревку от своего мешка, надел ее себе на шею, и пошел к палатке полководца.
Этой ночью Киссур и Идари сидел в шатре, и Идари оставила место слева от Киссура незанятым.
– Сегодня к ночью к нам придет гость, – сказала она.
И точно: после полуночи у палатки послышалась возня, и вскоре двое воинов ввели в палатку мокрого человека. В руках у него была чья-то голова, а на шее – веревка. Все узнали Сушеного Финика.
– Это чье голова? – спросил Киссур.
Тут Идари ответила:
– Это голова Золотого Опоссума, князя над рыжими варварами.
– Ничего другого я от тебя и не ожидал, – сказал Киссур.
Сушеный Финик посмотрел на свободное место слева от Киссура и спросил:
– Где ты хочешь, чтобы я сел?
– Посиди-ка ты у трехцветного треножника, – сказал Киссур.
