— Товарищи. Я собрал вас, чтобы подробно обсудить и разработать план, как нам действовать в дальнейшем по делу о контейнере, убийстве Горбачева, а теперь и о похищении налетчиками пятисот тысяч долларов. — Он медлит. — Первым слово… Наверное, вам, товарищ Вахесаар.
Уно Вахесаар — маленький, белобрысый, с колючими глазками, кажущимися иногда бесцветными. Встал, кашлянул.
— Мне было поручено выяснить, на кого мы можем выйти… в том смысле, кто из людей в порту мог бы, повторяю, мог бы узнать, когда и в какой именно машине повезут пятьсот тысяч долларов. Как мы все понимаем, это, и только это могло стать единственным условием успеха налета. Единственным. — Вахесаар помолчал, и поэтому я понял: он не очень уверен в том, что говорит. — Так вот, мы считаем, что таким человеком должен был быть… тот, кто имеет практически доступ на любой участок порта и практически в любое время. После тщательного отбора, по нашему мнению, таких людей оказалось пятеро. Еще раз хочу сказать, что все это хорошие, проверенные, знающие свое дело люди. И тем не менее мы должны их знать. — Вахесаар повернулся ко мне. — Володя.
Я нажал кнопку сигнала. Погас свет. На экране появилось фото диспетчера порта Ленциуса. Я хорошо знал его лицо. Грузноватый, но всегда подтянутый, типичный «ллойдовец», взявший порт после пятнадцатилетней «загранки».
— Ленциус, старший диспетчер порта. Думаю, нет необходимости пояснять, что он имеет доступ всюду. Перед ним как на ладони картина движения судов, подъездных путей, выезд автотранспорта и так далее.
Я снова нажал кнопку. На экране появилось хмурое длинноносое лицо Хельмута Кырвиттаса, портового Маркони. Его я тоже знал хорошо.
— Кырвиттас, начальник портовой радиостанции. В силу должности не только имеет свободный проход по порту, но и всегда в курсе всех изменений обстановки, не говоря уже о неограниченных возможностях контроля над эфиром.
На экране появилось фото карантинного врача порта Валерия Северцева. В общем, его знали все. Для своей должности Северцев был сравнительно молодым — ему было не больше тридцати. Я вспомнил: около полугода назад Северцев настоял на повторной проверке крупной партии импортного мяса, и во всей партии при повторной экспертизе обнаружили бациллы бубонной чумы. Кажется, это была фотография с Доски почета — Северцев улыбался. Открытое, немного ершистое лицо.
— Северцев, старший карантинный врач порта. Тоже не ограничен в доступе к различным участкам.
Появилось фото Инчутина.
— Инчутин, начальник таможни. Ну, тут, думаю, тоже нет необходимости пояснять о свободе передвижений и доступах. И последние, пожалуйста.
Легким движением пальца я сменил кадр. Появилось последнее фото — пожилого смотрителя портового маяка Кряквина. Глаза прячутся под густыми бровями, борода. Портовый маяк на островке, и Кряквин практически половину своего времени проводит там.
— Кряквин, ответственный за световую сигнализацию порта и по совместительству смотритель маяка. Передвижения по порту не ограничены, к тому же имеет персональный катер. Все.
Зажегся свет.
— Есть вопросы, товарищи? — спросил Сторожев.
— Да, — раздался голос, и я узнал Леню Ковальчука. — Понятно, что и кроме этой пятерки в порту есть люди, имеющие свободный доступ почти всюду. Так вот, Уно, любопытствую: почему ты не знакомишь именно с ними?
— Все правильно, — сказал Вахесаар. — Принцип простой — отсутствие или возможность отсутствия в то утро на работе. К Кырвиттасу как раз в то утро, в семь, приехала родственница, и он на работу пришел на три часа позже. Факт приезда родственницы подтвержден, но сам понимаешь тем не менее. Ленциуса вызвали в министерство именно в это утро. Кряквин в день налета с утра почувствовал себя плохо, взял бюллетень и ушел домой. Что же касается Инчутина и Северцева — они по роду работы не имели постоянного места и могут отлучиться в любую минуту. Правда, их отсутствие на месте в день налета подтверждено косвенно несколькими людьми. Но опять же сам понимаешь.
— Есть еще вопросы? — спросил Сторожев. — Тогда, пожалуйста, прошу следующего. Доложите о Галченкове.
Вахесаар сел. Встал Леня Ковальчук:
