И здесь придется ответить ему — да, Яна была до известной степени странной: она, от природы склонная к одиночеству, на филфаке и вовсе оказалась в окружении девушек, будто в женском монастыре. Некоторым кажется, это преувеличение, — но отчего же тогда на этажах филологического факультета даже и два мужских туалета переделали однажды в женские — если не за острой нехваткой одних и совершенной ненадобностью других?
За всю свою жизнь никого ещё Яна — как, она знала, и многие другие, — не встретила «под стать себе». Жить же ради веселья никогда не было свойственно ей; Яна любила в каждом своём действии и во всём, что происходило, находить определённый смысл; и если на этих строчках читатель не стал ещё зевать от скуки и не уснул — для него и его живого воображения имеется небольшой поощрительный приз. Яна, как ни странно, вовсе не являлась неопытной девочкой, краснеющей от каждого двусмысленного взгляда. В её душе было много тёмного, тайного, того, что, как ей казалось, просто ждало своего часа, чтобы как-то проявиться внешне, а пока, неуловимое для окружающих, действовало скрыто, изнутри, не давая смущаться и краснеть, словно шепча ей: «Мы с тобой ещё и не о таком думали…»
Оттого, однако, что человеку, склонному к рефлексии, становятся предельно ясны мотивы собственного поведения, они не становятся таковыми для окружающих; и потому Яна неизбежно ощущала себя периодически пресловутой белой вороной — даже и на филфаке, даже и тогда, когда никто ничего не говорил ей — достаточно было одного лишь молчаливого наблюдения за жизнью других, чтобы затем сравнить себя с ними и несколько смутиться.
Но в XXI веке едва ли может явиться на свет книга о противостоянии личности и общества — несмотря на то, что такие попытки ещё осуществляются; не может потому, что общество теперь состоит из тысячи различных типажей, сочетает в себе их все, и только подросток может чувствовать себя лишним, непонятым, не таким, как все; даже Яна, безусловно сознавая, что во многом кардинально отличается от своих знакомых (она отличается даже от однокурсников — неким презрением к излишней важности и неизбежной мышиности всего, что связано с филологией), всё равно не считала себя
Мечтая и сомневаясь, Яна, так или иначе, почти всё своё время стала посвящать созданию рассказов и очерков. Рано или поздно с ней неизбежно произошло бы это, поскольку, рассеянная и не всегда справедливая к себе, она нередко забывала, что родилась на свет с тем особенным чувством поэзии, которое нельзя воспитать или привить; она родилась со странным взглядом; она смотрела по сторонам каждый миг будто только что прозревшая, будто впервые видела перед собой дома, людей, улицу, между тем как ходила по ней много сотен раз. Так вглядываются лишь вглубь океана, опустив лицо в плавательной маске под воду, так некоторые смотрят лишь на звёздное небо, отыскивая далёкую точку красной планеты. Яна же смотрела такими глазами на всё, и в тех взглядах, которые она устремляла на растущие около дома деревья, на играющих в песочнице детей, на бегающих за палкой собак, на обыкновенные облака, даже не расцвеченные лучами закатного солнца, иной заметил бы нечто пугающее, нездоровое.
Сама же она невыразимо и нестерпимо мучилась от такого восприятия мира, от невидимой для тысяч людей красоты каждой трещинки на асфальте, и это мучение также было заметно иногда в её взгляде. Волнами захлестывающая её красота вся оставалась внутри, нераздёленная, непереданная другим, между тем как она с трудом уже помещалась в душе у Яны, и та испытывала почти физические мучения. Кроме того, слишком уж ей не хотелось походить на всяческих типичных чудаковатых не от мира сего персонажей — и потому она прятала глаза, даже если и допускала иногда нескромную мысль, что у неё-то это по-настоящему, и потому притворяться и прятаться подло, и что всё равно она от себя не спрячется.
В детстве и особенно в подростковом возрасте Яна пробовала вести дневник, прочитав где-то, что изложение на бумаге собственных страхов и горестей таинственным образом освободит от них; однако чуда, вопреки её ожиданиям, так и не произошло. Все неприятности были честно записаны и отмечены датами, — а настроение Яны оставалось неизменным. Также пробовала она и писать стихи, но сама понимала, что выходят они довольно посредственными. Чувства, которые так хотелось выразить, никак не умещались в рамки стихотворения, слова вылезали за пределы рифмы, слова отказывались отражать те образы, которые виделись Яне. Потому вскоре, решив, что так будет правильнее, она прекратила попытки. Но её восприятие мира оттого ничуть не изменилось. К ней продолжали приходить звенящие строчки ненаписанных ещё стихотворений, — но всегда лишь первые, обманчивые, за которыми неизменно следовала лишь мучительная, полная чувств, тишина.
