Где-то неподалеку зафырчал мотор, и тяжелый «ЛиАЗ» вкатился на площадку перед входом в клуб.
Наташа вернулась к Пеликану:
– Послушай меня, среди детей пятеро – очень слабые. Одна девочка с больным сердцем, боюсь, не выдержит дороги. Не бери грех на душу, отпусти их, прошу тебя!
– Ах, они меня просят? – скептическая ухмылка скривила губы Пеликана. – Что же, ты меня совсем за зверя считаешь? Но замена должна быть равнозначной! Решай: детей я освобожу, но при условии, что ты добровольно уходишь со мной на юг.
Наташа сжала зубы. Что-то подобное она предчувствовала, но все-таки нашла в себе силы и язвительно спросила:
– А ты в состоянии содержать меня на должном уровне? Сам говорил, что я создана для красивой жизни.
– Говорил и от своих слов не отказываюсь! Все, что ни пожелаешь, будет в твоем распоряжении. Думаешь, я лагерный придурок и деньги в тихореченской сберкассе хранил? Да я теперь, может, только и развернусь как следует! По крайней мере, нахлебников поубавится!
– Свежо предание, да верится с трудом! – процитировала классика Наташа. – Не мне тебя учить, есть своя голова на плечах. Только интересно, кем я при тебе буду?
– А это зависит только от тебя! Хочешь, прежний договор в силе останется. Нет – все равно от себя не отпущу, не надейся! Но слово свое сдержу и детей освобожу.
– Хорошо, я согласна! – Наташа вздохнула. Все равно Егор что-нибудь придумает и рано или поздно заложников освободят. Видно, в милиции хорошо осведомлены о его способностях, если даже на кордоне его нашли. Да и в лагере начальство смотрело ему в рот. Очевидно, чувствовали, что от его опыта и умений зависит не только их дальнейшая карьера, личный авторитет, но и внимание высокого командования.
Сама Наташа перестала испытывать какой-либо страх. Ситуация, скорее всего, была под контролем, да и бандиты вели себя пока спокойно. Однако как они поведут себя дальше, когда окажутся в ограниченном пространстве автобуса, менее защищенные от нападения, на сложных горных дорогах, где и днем-то передвижение опасно, а им придется ехать ночью? И у каждого в душе страх, а в руках – автомат, в котором таится тридцать смертей...
– Все, Пеликан, автобус у дверей! – прокричал из столовой кавказец. Два бандита вошли с носилками, осторожно перенесли на них Пеликана.
– Дети пусть по одному переходят в зал и вместе с бабами спускаются вниз, – приказал Пеликан, – а вы следом за ними. Выходить по моему приказу. Автобус стоит дверь в дверь?
– Да, как и договаривались!
– Отлично! Пусть доктор отберет самых дохлых, но не выпускайте никого, пока все парни не сядут в автобус, а потом просто оставьте их! Понятно?
– Все о’кей! – проговорил бандит и скрылся в столовой. Оттуда сразу же послышался шум и топот ног. Эвакуация началась!
Егор, Степанок и Гуд Монин наблюдали за происходящим с чердака ближайшего спального корпуса. Автобус прикрывал вход в клуб, и им были видны лишь головы и плечи детей, закутанных в какие-то тряпки. Бандиты разместили их у окон автобуса, сами же уселись в проходе между креслами. Там же, очевидно, поставили носилки с Пеликаном.
Егор поразился выдержке бандитов: четко, быстро, слаженно погрузились в автобус – без криков, ругани, без неразберихи. Что-что, а в умении наводить порядок и поддерживать дисциплину Пеликану не откажешь. Но и жестокости ему не занимать. Хладнокровно, в упор расстрелять десять человек, из них двух женщин, а потом на протяжении нескольких часов умело уходить от погони, захватить заложников и выдвинуть требования, выполнение которых не требует большого времени, а значит, не дает противной стороне возможности детально продумать операцию по освобождению детей, – поистине нужно обладать нестандартной выдержкой и изощренным умом.
Пеликан наотрез отказался от услуг предложенного водителя. Вероятно, автобус поведет кто-нибудь из бандитов... У дверей автобуса взметнулся краешек белого халата, и мужчины посмотрели на Егора.
– Умница и молодчина твоя Наталья! – Степанок слегка сжал его локоть. – Нынче такие женщины большая редкость!
Егор судорожно сглотнул. Приходилось ему бывать в переделках и почище этой, но впервые от него зависела жизнь не людей вообще, а самого дорогого и близкого человека на свете. Он понял это, когда Наташа уходила к столовой, напряженная как струна, побледневшая, с закушенной нижней губой. Его славная и любимая женщина...
Он не допускал и капли сомнения, что сумеет сделать все, чтобы спасти ее и детишек. Но сама мысль о том, что она находится рядом с этой грязной, развратной тварью, настолько волновала и бесила его, что порой ему казалось: он теряет не просто контроль над собой, но и остатки разума.
– Смотрите, – вскрикнул вдруг Монин, – пятерых оставили! – И с одобрением посмотрел на Егора: – Голову даю на отсечение – твоей Натальи работа!
