- Боюсь, желчь задушит вас, когда придут сюда красные танки и поднимут к чертям собачьим в воздух это разбойничье гнездо с вашим Али Алескером и всеми фашистскими гадами! Вы что-то все сбиваетесь со следа. Но стоит вам напомнить персидскую пословицу: пери не забудет про кошку. Скажите, дорогой Аббас Кули, вы уже успели стакнуться с гитлеровцами? И еще, ответьте откровенно, - у вас поднимется рука выстрелить в меня вашего друга и отца? А?
Вопросы не на шутку задели Аббаса Кули. Его добродушное лицо пошло пятнами. Он не сразу нашелся, что ответить, и принялся отчаянно крутить смоляные жгуты своих великолепных усов, поглядывая с комическим ужасом на стены и углы комнаты. Вдруг, прикрыв ладонью рот, он зашептал:
- Умоляю, Алексей-ага. - Я отвечу, как говорят в Иране: твой сахар в твоем сердце тает. Не делайте ничего такого... Не говорите... Тут все слышно...
- И сидеть ждать, пока фашисты прикончат меня. Ну нет!
- Уважаемый, почтенный Алексей-ага, вот вам на ладони мое сердце. Клянусь самой страшной клятвой...
- В клятвы контрабандистов я не верю. Дело говорите!
Схватив за рукав Мансурова, кочакчи притянул его к огромному окну, глядевшему в тенистый парк. Тут же защелкали затворы. Но, увидев пленника в обществе своего атамана, часовые сразу же отодвинулись в кусты. Лишь серые смушковые шапки да черные блестящие глаза-сливы мельтешили в зелени кустов жасмина. Аббас Кули шепнул:
- Все стены имеют трубы. Слуховые трубы. Али Алескер все слышит. Все видит. - И он заговорил громко: - Вы видите, торбан, мои контрабандисты вооружены хорошо, винтовки у них лучше, чем у фашистов. Мои ребята стреляют лучше фашистов. Моим ребятам я приказал: кто подойдет к окну или двери - стреляйте! Не спрашивая, стреляйте!
Столько было в голосе Аббаса Кули хитрости, многозначительности, что Мансуров невольно заглянул ему в глаза. Он прочитал такое, что не стал больше спрашивать.
Тут же всем корпусом он повернулся. В дверях ему послышался шорох. Мгновенно он сжал рукоятку маузера. В комнате послышалось шуршание и что-то вроде хриплого дыхания.
- Кто ты? - закричал контрабандист, одним прыжком загородив собой комбрига.
На уголке шелкового ковра у самого порога, присев на пятки, совсем по-домашнему расположился - по внешности, по выразительным острым чертам лица, по своеобразным усам, завитым в колечки, по особо свернутой чалме человек из джемшидских кочевий. Он... улыбался.
Азия своеобразна. Только что все было погружено в сонную дрему, только что скулы и рот раздирала зевота, только что вы умирали от лени и безделья, и вдруг... неожиданность, вихрь, событие... За то и любил Алексей Иванович Азию, что здесь долго скучать ему не давали.
Джемшид улыбался, выставляя напоказ белоснежные лошадиные зубы, и играл глазами - черными, блестящими, загадочными. Аббас Кули направлял дрогнувшей рукой дуло кольта прямо в эти глаза.
- Он, как видите, дорогой Аббас Кули, не только подошел к двери, но и прошел через дверь. Просочился! Вот и цена вашим клятвам!
- Кто ты? - завопил Аббас Кули и вдруг плюнул. - Тьфу, да это ты, Багирхан!
- Да, я Багирхан.
- Как ты сюда пролез? Эй, Фируз!
Дверь распахнулась, и через порог шагнул здоровенный дядя, перекрещенный пулеметными лентами, с винтовкой на изготовку. Он таращил глаза на улыбающегося джемшида:
- Эй, как ты сюда попал?
- Птичкой пролетел, змеей прополз, шакалом прошмыгнул.
Недоумевали они и корили бы друг друга долго, если бы Мансуров уверенно не спросил:
- Вы ко мне? Говорите!
Вскочив и прижав руки к сердцу, джемшид сказал, нет, не сказал, пропел:
- Великий сардар, кони за оградой... шагов двести... отсюда. В скрытом месте. Батуры наши с винтовками... Ждут.
Мансуров посмотрел на Аббаса Кули.
- Так, средь бела дня?
Тот в свою очередь посмотрел на террасу с балюстрадой, видневшуюся в конце аллеи. На террасе стояли двое. Очевидно, генерал выставил охрану под окном кабинета, где собрались офицеры рейха.
- Увидят. Поднимут тревогу.
Разулыбавшись, джемшид бросился на ковер и пополз. Он буквально слился с ковром.
- Вот так - ящерицей, червяком, - сказал джемшид. - И не увидят! Змеей!
- Теперь ясно, как он пробрался. Но нас...
Аббас Кули хотел сказать: "...нас это не устраивает!" - но не успел. В открытое окно из садика ворвались такие дикие вопли, что мурашки пошли по телу и волосы зашевелились. В окне появились лица контрабандистов. Разинутые рты вопили:
- Убивают! Там убивают!
Ни Алексей Иванович, ни Аббас Кули, ни джемшид не относились к разряду нерешительных людей.
Кто-то дико, в отчаянии призывал на помощь. Кого-то мучили, убивали.
Все бросились прямо через окно в парк. По ослепительно светлым, усыпанным золотистым песочком дорожкам помчались короткие послеполуденные резкие тени.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
То, что у него внутри, - его самого
убивает. То, что снаружи, - людей
убивает.
К а б у с Г у р г а н и
И увидели они, что вытекающая кровь
образует ручьи и... кипит.
Т е н г и з Г у р
Никто не упрекнул бы Алексея Ивановича, если бы он воспользовался смятением в Баге Багу и подумал о себе.
