— О, здесь дерутся мужчины, — прозвучал женский голосок. — Шестеро на одного. Разве это благородно? И все тут господа офицеры.
Фашисты сразу же расступились, руки с пистолетами повисли. Алексей Иванович вынул носовой платок и обернул неторопливо руку — кожу на пальцах саднило.
— Что же происходит? — пропела леди Гвендолен. Она обводила холодными, без искры интереса глазами лица фашистов.
— Извините, мадам, вам придется уйти, — сказал Крейзе.
— Вот как?
— Вы уйдете? Иначе вас уведут.
— Зачем?
— Вам будет неприятно увидеть кровь.
— Какую кровь?! — и легкую розовость щек Гвендолен сменила матовая бледность. — И вы смеете? Здесь?! Не смейте! Мистер Алекс друг моего супруга.
— Он комиссар, большевик. Приговор вынесен.
«Так, и приговор уже вынесен, наивный ты человек! Шевельнешься, и в тебя всадят полдюжины пуль». Мансуров обвел взглядом дорожки. Вдалеке у беседки стояли оберштандартенфюрер и… Хамбер. Лица их были повернуты к террасе. Но ни генерал, ни консул и не думали приблизиться.
Крейзе приказал:
— Обер-лейтенант, вышвырните мадам!
— Вы нам мешаете, красавица, — покривил свою подпорченную огромным кровоподтеком амурскую физиономию обер-лейтенант и, обхватив тонкую талию Гвендолен, потащил ее к двери.
— Убери лапы! Катран! Ко мне! — Голос леди Гвендолен прозвучал резко и повелительно.
Офицеры от неожиданности остановились.
Донеслись странные гортанные выкрики.
Через балюстраду рвались, лезли черные, в огромных белых чалмах, ослепительно белых одеждах, вооруженные кривыми саблями люди…
Змея меняет кожу, но не характер.
Собаку, которая бросила своего хозяина и пошла за тобой, отгони камнями. Убей собаку!
Поднос, покрытый накрахмаленной, хрустящей салфеткой, торчащей снеговым горным пиком, распространял ароматы. Под салфеткой обнаружились два фаршированных фисташками и специями фазана, фаянсовое блюдо с горкой желтого от шафрана риса, тарелочки с зеленью и острыми соусами, сушеные лимоны. Рядом со всей этой гастрономической роскошью на столике стояли бутылки и флаконы с заманчивыми этикетками.
Из-за них поглядывали очень черные из-под очень черных и густых бровей глаза, особенно пронзительные на белом красивом лице, которое портил серовато-нездоровый оттенок кожи и странное подергивание век. Подергивание происходило непрерывно и мешало слушателю сосредоточиться на том, что говорил обладатель пронзительных глаз.
— Будьте гостем, отведайте хорасанских деликатесов, — потчевал Сахиб Джелял. Он не мог отделаться от мысли, что его гость нервнобольной, о чем говорили подергивание щек, некоторая торопливость и сумбурность речи, болезненный вид. — Кушайте, дорогой таксыр Бай Мирза. Боюсь, что в Касселе вы лишены многих прелестей нашей азиатской кухни. Остается пожалеть, что я не имею возможности предложить наш самаркандский плов.
— О, господин Сахиб Джелял, в нас, тюрках, кипит ключом азиатская кровь. Сколь долго мы ни жили бы в среде всяких там ференгов, аллемани и прочих европейцев, мы отнюдь не утратили величайших качеств нашей старинной крови Боз Курта — Серого Волка, нашего предка, и всех наших передававшихся из поколения в поколение адатляр, — о, вы узбек, знаете, что под этим словом мы понимаем наши благородные нравы.
