— Что ты морочишь голову! — Папа схватил шнур. Штепсель заболтался в воздухе. А динамик содрогался. Мама прижала к ушам ладони.
Папа моргал. И старался перекричать песню:
— Почему он играет?! Там кассета?!
— Папа, ну что ты говоришь! Когда его сделали, кассет на свете не было!.. Гуревич, будьте добры, пойте потише.
Тот запел приглушенно, словно уличный репродуктор на далекой площади.
— Сумасшедший дом, — сказала мама. — Если эта труба будет так орать, я выкину ее на помойку.
— Тогда я тоже пойду жить на помойку. Вместе с ним и с Колесом.
— Пожалуйста, — ледяным тоном разрешила мама. — Если помойка тебе дороже, чем родной дом.
— Там хоть никто не ругается…
Мама посмотрела на папу. «Видишь, какое сокровище растет!» — говорил ее взгляд. И они пошли на кухню, чтобы обсудить неотложные вопросы Васиного воспитания, а потом снова поругаться.
Вася лег на спину и стал смотреть в потолок.
«Ну, почему все так плохо?» — думал Вася. — А может, правда сбежать? Не на помойку, а, скажем, на дачу к Мике. Или на пароход». Он понимал, что долго не выдержит, заскучает по маме и папе, какие бы они ни были. Но, может быть, за время его бегства они образумятся и станут миролюбивее?
Да, грустно все это было… И музыка, которую сейчас играл Гуревич, была грустная. Тихие скрипки выводили мелодию, от которой щипало в глазах. Вася словно увидел перед собой медленное движение смычков над коричневым лаком инструментов… Но скоро скрипки примолкли. Послышались трубы. Они начали какой-то знакомый марш.
Колесо ткнулось в бок:
«Узнаёшь музыку? Это марш Дунаевского из кинофильма „Цирк“!»
«Ну и что?»
«Это любимая мелодия Гуревича!»
«Ну и что?»
«Что, что! Не прозевай момент!.. Надень майку со звездами. Она самая подходящая…»
«Для чего подходящая?»
«Делай, что говорят!»
Вася устал спорить. Пожал плечами, скинул застиранную рубашку «сафари», сдернул со спинки стула белую с зелеными звездами футболку. Тоже полинялую, но все еще красивую. Набросил через голову и снова лег на спину. Вот, мол, я выполнил твой каприз. Что дальше.
Дальше… музыка стала громче. Но была она не резкой, а мягко обнимающей. Репродуктор над головой у Васи стал расти, наклоняться горизонтально. Скоро он сделался большим, как зонт. И еще больше, и еще. Вася следил за всем этим почти без удивления. То, что происходило, было похоже на случай с картиной «Незнакомый город».
Значит,
Продолжал греметь тот же самый марш. Под звуки труб и звенящих тарелок бодро выходил на арену маленький парад. Маленький не потому, что мало участников, а потому, что маленькими были артисты. Лилипуты.
Васе и раньше приходилось видеть в цирке лилипутов. Они ему не нравились. Вернее, не нравилось, что эти крохотные артисты притворяются бодрыми, счастливыми и словно хвастаются своей бедой. Это же именно беда — родиться и не вырасти. Была какая-то ненормальность, что маленьких, как детсадовские ребятишки, человечков, обрядили во взрослые костюмы и вынуждают притворяться солидными людьми…
Когда Васю заставляли надевать парадный серо-полосатый костюм с галстуком, он чувствовал себя таким же лилипутом…
Чтобы не смотреть на арену, Вася стал разглядывать зрителей.
Справа от него сидела молодая женщина в блестящем платье с высоко поднятыми плечами, завитая и накрашенная. Она чуть отодвинулась, когда Вася возник рядом, но не рассердилась. За ней Вася увидел военного в странной форме — вроде той, что нынче носят на митингах и демонстрациях казаки. Широкая гимнастерка, пристегнутые пуговицами золотые погоны. Только фуражка, которую он держал на коленях, была не казачья, а как у летчиков — с «крылышками».
А слева сидел мальчик. Чуть постарше Васи, темноволосый, в меру курчавый, с пухлыми губами. Слегка похожий на юного Пушкина из книги «В садах лицея». Он весело глянул на Васю:
— Ты как здесь появился? Я и не заметил!
— Сам не знаю как, — признался Вася. — Случайно…
— На протырку, без билета?
«Да уж конечно без билета». И Вася честно сказал:
— Ага…
— Не бойся. Раз пробрался, теперь не найдут…
На мальчике была курточка из рыжего потертого вельвета. Поверх нее был выпущен синий матросский воротник. Странно как-то. Никто из Васиных знакомых ребят так не одевался. И вельветовые штаны у мальчика были странные — широкие, как шаровары, с застежками под коленками.
«Колесо, ты куда опять меня затащило?»
«Не я, а Гуревич… У него свои любимые места.»
«Ты не пудри мне извилины!»
«Ничего я не пудрю! Смотри лучше на арену…»
