Эти бывшие белорусы тогда уехали, стыдясь того, что они белорусы, с этим стыдом и прожили жизнь за океаном. А вот теперь вспомнили, втайне теша себя надеждой, что в их опыте есть нечто, чему они могут научить и своих земляков. Старичок так и сказал: если его попросят, он может даже остаться здесь, сейчас у него в Канаде ферма, небольшая такая ферма, и на ферме очень разумно все, этому разумному он может поучить.
— Что ж, учите, только сначала взгляните, как мы хозяйствуем.— Матвей поднялся и повел гостей на свинооткормочный комплекс.
— Строится такой и для крупного рогатого скота,— рассказывал Селивончик.— На шесть тысяч голов.
— Для шести тысяч надо сначала обеспечить кормовую базу,— перебил его Матвей.
— Вот ты и обеспечивай. Обеспечишь?
— Нет,— сказал Матвей.— По тому, как вы относитесь к этой базе, нет.
— Ну, Ровда,— секретарь прижал его к автопоилке,— ехал к тебе мириться, председатель райисполкома должен был везти их. А повез я, к тебе ехал.
— Спасибо за честь.
— О чести потом поговорим. Поговорим и о другом, как ведешь себя.
Эта их размолвка осталась незамеченной. Старики щебетали и щелкали, выводили трели и рулады, что майские соловьи. О, они, конечно, знали, что такое Советская Белоруссия, теперь им ясно все, чего они не могли понять раньше. Имея такое хозяйство, такую ферму, нельзя оставаться прежними. Такие милые поросятки, такие деловые люди. И где все это? На главном болоте Европы. Есть, есть чудеса на свете...
И удивление, и восторг были неподдельными, искренними. НоМатвей не мог ни понять, ни принять этой искренности, пробовал поменять их местами с такого же возраста князьборскими стариками и старухами, и ничего не получалось. Даже внешне нельзя было представить Ненене в туфлях на каблуках, в джинсах и с фотоаппаратом через плечо. Именно теперь он начинал понимать, почему так держалась Ненене за свою хибарку. Вот о чем, наверное, надо было рассказать канадцам. Но об этом вроде не принято говорить, тем более с людьми из другого мира. И сами они вряд ли это могут понять: человека за уши из болота, а он под экскаватор. Эти, родившиеся вместе с Ненене и на одной с ней земле, в одно с ней время, не бросятся.
И была Матвею дорога Ненене. Он чувствовал себя виноватым перед ней, хотя не мог понять, в чем заключается эта его личная вина. Он осушил болото перед окнами ее хаты, вытащил ее из хибарки, поселил в светлую и отапливаемую квартиру, дал работу, на которой не надо рвать жилы, надрываться, как она надрывалась раньше.
С комплекса они отправились в кафе пообедать. Председатель поссовета исполнил свою миссию с блеском, раздобыл и водки, и самогонки. Расчувствовавшись, гости заговорили сразу чуть ли не на всех языках мира — на английском, французском, белорусском и русском,— вспоминали, как некогда гнали этот самогон здесь. И хозяева под этот их галдеж могли поговорить о своем.
— Ну что, удельный князь Князьбора, думаешь, обманул Селивончика? Какой бы я был хозяин района, если бы не знал, что ты тут с травами колдуешь. Старую гвардию на мякине не проведешь. Рассказывай,— секретарь как бы снисходил к нему, ставил на одну с собой доску. И Матвей едва не поддался искушению выложить все начистоту, а потом уж будь что будет, но, перехватив взгляд секретаря, глядевшего на собравшуюся здесь разношерстную компанию, будто спрессовал всех вместе, взял в кулак, Матвей подумал, что и он тоже в этом кулаке.
— Если вы все знаете, мне нечего рассказывать, Дмитрий Родионович,— ответил осторожно, выжидая, что последует дальше. А дальше последовало в том же благодушном тоне:
— Если я все про тебя знаю, плохой ты председатель. Как считаешь?
— Вам виднее. Если вы все еще о травах...
— Я не о травах, а о том, что скучно работать с человеком, который ясен тебе, не находишь?
— Не знаю. А травы я сеял и сеять буду. Буду укреплять торфяники. Как хотите, а буду.
— Молодец. Сегодня не ты один об этом говоришь. Тут мы занимаем с тобой одинаковую позицию.
Матвея будто хватили ложкой по лбу, как когда-то давно уже хватал его за столом дед Демьян, если он резал хлеб от себя или клал на столешницу горбушкой. Он проиграл, один-ноль в пользу секретаря, и счет, по всему, должен был увеличиться. Игра только начиналась. Пронесло одно, значит, должно было нагореть за другое.
А канадцы потягивали самогонку, как виски, наверное, у себя дома смаковали, и видно было, что смакования этого им хватит надолго. Они вступили в юность, прошедшую на этой земле. И Матвей впервые за время встречи пожалел бывших своих земляков. Без корней на чужой земле и полынь не растет. Как далеко они сейчас от того, к чему стремились.
— Что, к травам опять отношение меняется? — как всегда, проигрывая, Матвей все-таки полез на рожон, не мог, не хотел остановиться.
— У нас ничего не меняется, запомни это, Матвей. Ничего не меняется.— В глазах у секретаря было осуждение.— Как только уяснишь себе эту истину, тебе сразу же станет легче работать.
— А вы сами где раньше работали, Дмитрий Родионович?
— Я историк, когда-то был директором школы, преподавал историю.
