Колесом дорога полностью

— Подожди с культуртехникой. Дамбам, плотинам нужно время уплотниться. Ты ведь не хуже меня знаешь, все простится, если бу­дут площади, но затопит их, затопит людей...

— Еще бы утрясти с водохранилищем.

Шахрай, казалось, ждал этого. И, быть может, напрасно боялся завести разговор о водохранилище Матвей. Он все еще на что-то надеялся, цеплялся за что-то.

— Проект с собой?

Нет, все же не напрасно на что-то надеялся Матвей. Шахрай знал все с самого начала, знал, что и проект у Матвея с собой. Он спро­сил о проекте, не глядя на Матвея, покосился на дверь и, не дожи­даясь, пока Матвей развернет проект, выхватил из стаканчика крас­ный карандаш и крест-накрест перечеркнул водохранилище.

— Спасибо, площади будут, Олег Викторович.

— Налегай на землю, Матвей. И... коли дырку в пиджаке.

С этой дырки в пиджаке все и поехало. Слова Шахрая поначалу было укололи Матвея, что-то привиделось ему за этими словами. Он дернулся, будто отмежевываясь от Шахрая и его слов. Шахрай заметил это и успокоил:

— Победителей не судят. Не мы с тобой первые, не мы послед­ние.

— Так все, Олег Викторович, но...

— Договаривай свое «но», погоняй. Выходит, что ты честнее меня. Или ты кого-то еще имеешь в виду, на кого-то оглядываешься. Так ведь и слепому ясно. По схеме водохранилище должно строить­ся в первую очередь. А потом уже водоприемник, мелиоративная сеть. И только в последнюю очередь освоение территории. В послед­нюю... Но что нужнее? Все видят, что ты только приличия ради за­нимаешься водохранилищем. Ни людей, ни техники на нем. А мол­чат, надеются на тебя, что ты дашь хлеб и будешь хлебом этим прощен.

— Прощен хлебом...

— Прощен. Ради хлеба посажен и я тут. И буду сидеть, как проклятый. Мне твой Князьбор, твои семьсот шестьдесят три гектара тьфу в том деле, которому я служу. Но надо мной система планиро­вания, финансирования. Вот в ней-то как раз и находится твой Князьбор, и каждый рубль, отпущенный ему, я должен использовать, чтобы дать два рубля, чтобы мне завтра дали три...

— Что вы меня уговариваете, Олег Викторович. Так много гово­рите, будто хотите, чтобы я ничего не понял.

— Далеко пойдешь, Ровда.

— Да уж куда пустят.

— Ну-ну, не сбейся только с круга.

— А что, с круга нельзя сбиваться? — Матвей в эту минуту пе­реступил уже и через Шахрая, тот наедине с ним утратил осани­стость, выглядел грузно, обрюзгше. Но внутри него таилась все же некая пружина, готовая в любое мгновение распрямиться и отбро­сить Матвея, поставить его на место.

— Дай бог ни мне, ни тебе не узнать, что такое сойти с круга. Собирай бумаги.

Пружина в Шахрае уже сработала, он все еще продолжал оста­ваться за столом, но жест его уже был не тот и голос не тот.

— А начальству ты пришелся по душе,— и что-то вроде угрозы было в этих словах Шахрая, но он пресек эту угрозу улыбкой.— Что ж, не уходи, сопроводишь начальство. Не все только мне и мне.— Что стояло за этими словами, Матвей не понял. Да и не важ­но это было теперь ему. Ему было ясно одно — руки у него сейчас развязаны. Он может делать с Князьбором все что угодно. И будет делать, разобьется в кровь и даст не тысячу двести, а полторы ты­сячи гектаров, может, и больше. Он покажет, на что способен. Шах­рай ему теперь не помеха, и проект всего лишь навсего только кло­чок бумаги, а не указ и не закон для него, раз ему столько позволено. Ведь все дозволено, все будет прощено, если он даст хлеб, площади под него. А он даст, и будет в Князьборе такая же пшеница, какую он видел вчера в поездке вместе с Шахраем и Сергеем Кузьмичом по мелиорированным хозяйствам Полесья, будут в Князьборе такие же бураки-свекла и картошка, как на тех торфяниках. И эти бураки, кар­тошка не для него и Шахрая. Пусть его полешуки-князьборцы уви­дят, что может давать их земля. Тут с Шахраем они были заодно!