— Убить — проще простого, а вот пока свежевали да домой волокли — вот когда наломались. Крови одной — река… Зато и ружье директорское — хорошее ружьишко оказалось… Беретом или балетом его называют, так и не упомнил… Продал я его за триста левов одному тут из Куклена. Он в Ливии работал, денег привез. «Хочу, — говорит, — дядя Гочо, приобрести ценную вещь». Ну и взял ружье за пятьсот левов.
Поряз поспешно заканчивает рассказ, потому что со стороны магазина появляется мерно рокочущий автомобиль-фургон. Автомобиль останавливается на площади, и из него высыпают длинноволосые ребята и девушки в джинсах, с аппаратурой…
Режиссер поначалу их не замечает, потом встает, как в полусне, словно забыл, где находится, и направляется к ним.
— Товарищ Петров! — подбегает к нему блондиночка с пестрой сумкой через плечо. — Есть телекс насчет метража…
— Сколько? — спрашивает режиссер, все еще под впечатлением рассказа.
— Сколько просили.
— Прекрасно! — машинально отвечает он.
— Будем начинать? — подходит и оператор, бритоголовый, с черной бородой, глаза — заспанные, под глазами — мешочки.
— Давайте!
Киношники во главе с режиссером удаляются в направлении школьного двора.
«Несолидные» остаются одни. Некоторое время все пятеро молчат… Молчат долго, наконец Гого Рунтив поднимает голову и произносит осуждающе:
— Очень уж заливаешь ты, тезка… Для чего… наплел ему с три короба…
Поряз смотрит на него неприязненно и ничего не отвечает. Зато вступается Хромой:
— Ладно, ладно… И ты туда же… Наплел… С три короба… А что он такого наплел? Кабана травили? Травили. Таскал его кабан? Таскал!.. Ну и что он наплел?
— Что оседлал… Ну и это… про пояс…
— Опять ты со своим поясом, — не выдерживает и Личо Пендив. — Был пояс — не был, — какая разница? Важно, что кабана оседлали.
— А откуда ты знаешь, сам или не сам я на него вскочил? — обращается Поряз к дядюшке Гого. — То, что я на нем сидел и скакал верхом, десять человек собственными глазами видели. И это не вранье. И не выдумки!
— А ты забыл, что рассказывал? — упрямится Гого. — Сам же говорил, что кабан, когда ты в засаде стоял, бросился на тебя и на себя вскинул… Разве не так?
— Ну и что, коли так? А прибавил я малость — опять же в интересах села, — меряет его Поряз негодующим взглядом. — Понятно тебе?
— При чем тут село? Наворотил черт-те чего, а село впутываешь. Селу-то это зачем нужно?
— Еще как нужно! До зарезу! — вскипает вдруг Трифчо. — Да разве мы теперь село? Ну сам посуди, какое же мы село! Вот Добралык — село, там по крайней мере община есть, и окружному совету они подчиняются. Пока ты в городе был, у нас и воду чуть не отобрали… Один настоящий ятак у них есть в Ляскове, еще трех из пальца высосали, и, пожалуйста — пекарню нашу к себе перетащили. И никто им про этих трех ни звука не сказал. А что наш на кабане сидел — это факт. Этого ни один человек отрицать не станет.
— Ну ладно, пусть будет факт, но нам-то какая от этого выгода? — не сдается Гого Рунтив.
Причетник, который возвращается с мельницы, чувствует, что страсти накаляются, и останавливается послушать.
— Селу — выгода, что оно прославилось, — наседает Поряз. — Скажи ты, Гаваноз, что было в окружном совете, когда мы пришли насчет воды? Не скажи я, что я тот самый, который на кабане ездил, — принял бы нас председатель?.. Уладил бы он это дело с водой или нет?
Гого Рунтив смотрит на Поряза и, сраженный его доводами, не решается спорить, но бывший лесник не дает ему прийти в себя:
— Видели вы когда-нибудь в нашей дыре генерала? Не видели. И никогда б ему тут не бывать, если бы не я — а вот явился же расспросить, как я на кабане скакал… А было такое, чтобы о нашем селе по радио передавали? — продолжает победоносное наступление Поряз. — Никто и слыхом о нем не слыхал, а теперь — услышали, благодаря тем, кто «наворотил черт-те чего»… А когда для Копривштицы[11] искали рассказчиков из народа, кого отобрали? Меня отобрали, не кого-нибудь, а Георгия Поряза! И потом по радио меня передавали, а по моей милости и о селе нашем все услышали. В жизни самое главное — чтоб о тебе услышали. Не знают о тебе, неизвестен ты никому — пиши пропало! — Поряз замолкает, но тут же, вспомнив о чем-то, распаляется снова:
— Не я на кабана залез, видишь ли, а он сам меня посадил… Большое дело… Люди о чем только не говорят и по радио, и по телевизору, и мы слушаем, и верим, а ему, видишь, надо, чтоб не в лоб, а по лбу. Сейчас каждый другого переговорить хочет… Мир на говорильне этой держится! Верно, Трифко? — ищет Поряз поддержки у церковного певчего, но вместо Хромого в разговор вступает Гаваноз:
— Ладно, Поряз, это все понятно, ты скажи лучше — туго тебе пришлось с кабаном-то? Только по совести говори, — требует он, — тут все свои.
