— Я… Я долго размышлял… пока ты лежал в больнице, Серёжик. О… о тебе, обо мне, о… Диме, о наших отношениях… Пытался понять, с чего вдруг тебя… так сорвало к Вадику… И, кажется, кое в чем сумел разобраться…
Я поёжился, подавленный. Вспоминать о недавнем кокаиновом загуле с чужим случайным мужиком не хотелось совершенно, да Валерку похоже, понесло, поэтому просто кивнул и фыркнул — жги, мол, дальше. Короче, разрешил.
Ну, Лерка и продолжил.
— Дело — в твоем отношении к гомосексуализму, — заявил мой любимый, беря меня за руки и легонько сдавливая ладони тёплыми пальцами, — точнее, в неприятии тобой собственной гомосексуальности. Ты по природе — не гей, Ёжинька, тебя жизнь-подлянка заставила, насильно впихнула в связь с мужчиной… хм… сразу… с… двумя мужчинами, и ты — покорился, отдал тело на растерзание, но вот принять положение вещей, расслабиться до конца — так и не сумел, закрылся, заморозил кусок души. А наркотики… наркотики элементарно посносили возведенные барьеры, помогли обрести, хоть и ненадолго, утраченную свободу, отключив мучительное постоянно грызущее исподволь чувство вины… Окажись на месте Вадика кто угодно другой, даже старик, даже калека или урод — ты и к нему бы помчал, и… к… к… ней, впрочем — тоже… В смысле, к женщине… к любому, к любой… Пожалуйста, не пытайся утверждать, что я не прав, лучше вообще ничего не говори: я сам, по личному горькому опыту знаю — к кокаину ты рванул, малыш, обдолбаться и забыться. Как бабочка к фонарю — потеряться в сиянии, захлебнуться светом… И — не осуждаю. Честно.
Возражать Валерке не тянуло.
Совсем-совсем.
И от этого оказалось намного тоскливей.
Но — блонди всё же кое в чем ошибся, хоть и немного.
Капельку.
— Я люблю тебя, Лер, — выдавил я сквозь более не сдерживаемые слёзы, — люблю, именно как парень — парня. С тобой мне не нужны наркотики… Хочешь, докажу — прямо немедленно?
Валера коротко рыкнул и потянул меня в объятия.
— Докажи, — разрешил он и смял поцелуем мои доверчиво приоткрывшиеся навстречу губы.
— Я попытаюсь сегодня ночью научить тебя… полнее прочувствовать собственное тело, будет ярко, почти как под колёсами, — промурлыкал, отрываясь на несколько коротких мгновений, — если доверишься. Обещаю — насильно ничего делать не стану.
— Зачем?
— Чтобы жить дальше, Ёжинька — без колёс.
Соблазнитель-искуситель. А траву кому резал?!
— И курнуть даже не дашь?
Лерка засмеялся гортанным воркующим смехом — от него у меня по позвоночнику побежали возбужденные мурашки — и ответил:
— Курнуть дам, немножко. Марихуана — это не кокс, дружочек, после нее ты в туман не отправишься, а расслабиться — поможет.
Я обвил руками шею такого красивого, такого противоречивого, временами безбашенного, временами — разумницу дальше некуда, родного мне — до боли — человека — и отдался в его власть. С Леркой я был геем на сто процентов из ста и никакие сомнения меня не терзали.
Я — любил Лерку. Да, блядь. Просто любил, сильнее себя самого, с амфетаминами или без них. Любил.
====== Глава 44. Сергей. Трахаться можно по-разному, друзья. Сага о шарфе ======
Лерка начал с того, что вздернул меня на ноги и вытащил на середину комнаты, поставил на ковре столбиком.
— Подожди полминуточки, — попросил, устремляясь к шкафу и зарываясь в его недра, — я сейчас! Найду одну штуку…
— Что?! — изумился я.
Сексом разве не на кровати занимаются? Ну, хотя бы на стуле, пусть на нём и не супер удобно! И вообще, а где обещанный косяк?! Снова облом?!
Блонди пошарил на полках и вынырнул, помахивая шарфом. Моим шарфом, шерстяным, обычным, светло-голубым, не очень тёплым, в меру широким и полосатеньким.
— Во! — сказал. — Сгодится!
И, довольно улыбаясь, шагнул ко мне.
Я испуганно-протестующе вякнул, подозревая неладное, и поспешно спрятал руки за спину, зашипел, бледнея:
— Связывать не дам!
Валерочка закатил глаза и даже не приостановился, сграбастал меня, смачно поцеловал в уже зацелованные им же губы:
— А я и не собираюсь, — ответил со светлой улыбкой, — только глазки тебе закрою. Хорошо?
И, не дожидаясь разрешения, накинул мне шарф на лицо, погружая в темноту.
— Запомни, — шептал на ухо, обжигая дыханием, пока завязывал концы на затылке и оправлял плотную ткань, — на твою свободу никто не покушается. Бить тебя тоже не собираюсь, так, может, слегка шлепну несколько раз. Не пугайся, станет невыносимо страшно — скажи слово «город», и я сразу прекращаю. Повтори слово?
— Город, — мой голос жалко дрожал. Я уже боялся почти до обморока.
Блонди проверил, плотно ли сел шарф, обнял меня, растерянного, теряющегося в пространстве, нежно-нежно провел ладонями по напрягшейся в струну спине, пропел:
— Трусишка зайка серенький под ёлочкой стоял и чуть с большого ужаса в штанишечки не клал…
Гад дразнился. И я вдруг успокоился, сразу и совсем. Вернул поцелуй, на ощупь, потребовал выровнявшимся голосом:
— Гони косяк.
