— Тогда сам с ними договаривайся. Заодно узнай, нет ли желания у них под мою руку перейти. Могу выкупить, если их барин наглеть не станет, а дальше на общих основаниях — вольная через пять лет и с деньгами за работу не обижу.
— Ваше Сиятельство, а вы ведь не врёте про вольную, — прищурился Морозов, — Я много думал над этим, и вижу, что верят вам люди. А хуже нет, когда таких обманешь — полыхнёт, не остановишь.
— У меня не полыхнёт, — усмехнулся я, — Всех вовремя отпущу, кто нормально работал.
— Не боитесь без людей остаться?
— Ты же сам только что сказал, что пришлые строители у нас жить готовы! Так отчего бы и другим эта славная мысль в голову не пришла.
— Так крестьяне же…
— А ты пройдись по селу. Выбери время. С людьми поговори. Не всё же бирюком на фабрике сидеть, — попенял я ему, так как знал от своих отставников, что Морозов зачастую и ночует там, в комнате, выделенной ему под кабинет.
— И что мне скажут?
— Ты же сам наверняка пахал когда-то?
— Было дело. И не раз.
— Сохой?
— А чем же ещё.
— А вот теперь представь, что на новый конный плуг давить со всей дури не нужно, просто направляй его и следи, чтобы колесо по бровке пахоты шло. Легче? А с косилкой ещё проще — косарь там на сидении сидит, как барин, который по полю надумал покататься. Если не жарко, так он и ни разу не вспотеет за весь день, зато того же сена накосит столько, что дюжина мужиков — косарей позавидует. Это ли не облегчение? Новшества ещё есть, и их много, просто руки пока не дошли, чтобы они были в нужном количестве и везде. Но одно могу точно сказать — ни одной сохи из Велье в эту посевную не выходило!
— А как же крестьяне свои десятины вспахивали?
— Теми же плугами и боронами, которыми на моих полях работают. Разрешил, чтобы не завидовали и не увечились на своих десятинах, отданных им на прокорм.
— Вот этого я не понимаю, Ваше Сиятельство, зачем?
— Чтобы в пользе общины убедились, — не стал я скрывать свои планы, которые рассматриваю на перспективу, — Как сам думаешь, сможет справедливо оценить добрый крестьянин урожай у себя на поле и сравнить его с тем, что с общинного снято?
— Своими посевами иногда не по разу в день интересуешься, — солидно кивнул Морозов, с видимым интересом поддерживая беседу. — Помнится, молодым сам за две версты бегал на колоски смотреть. Особенно, когда засуха начиналась.
— Вот. А теперь представь, что урожай с общинного поля окажется раза в два — три больше с каждой десятины, чем у тебя. А тебе ещё и заплатят столько, сколько ты со своих земель, данных на прокорм, не заработаешь, а с тебя ещё оброк. Пусть и небольшой, но он есть.
— И что я должен буду понять? — прищурился Савва Васильевич.
— Всего лишь, что в общине жить надёжней, выгодней и сытнее. Опять же деньги платят и трудодни в зачёт выкупа вольной идут, а по весне голодать не придётся. Но это для тех, кто постарше. Молодёжь же пусть себя в мастеровых проявляет.
— Слыхал я про тех, кто на лесопилке работает. Хвастаются, что им вольную за три года дадут.
— Отчего же хвастаются, правду говорят. Кстати, мебельщикам тоже. Пусть не всем, а лишь мастерам, но что есть, то есть.
— Простите меня великодушно, но я в силу необразованности своей не всегда ваши замыслы понимаю, — признался Морозов.
— Очень хочется построить Манчестер с человеческим лицом, — выдал я почти с ходу, но лишь потом, глядя на Савву, добавил, — Потом объясню, что это такое, а пока, работаем.
Если со льном у меня дела обстояли более-менее нормально, то предстоящий урожай пшеницы навевал на грустные размышления. При этом грусть-тоска съедала не меня одного — со мной был солидарен и агроном с приданными ему на время практики студентами.
— Куда мы столько зерна денем? — хватался за голову Модест Ипполитович. — Даже если весь урожай на хранение сможем отправить, то его всё равно слишком много. Едва ли я преувеличу, если скажу, что мы после сбора пшеницы без ущерба для себя сможем целый год кормить Псков и его окрестности.
Редкий случай, но в этот раз Болотников прав на все сто процентов. Более того я с ним полностью согласен. У меня ожидается перепроизводство зерновых. Продать я его смогу только с огромным дисконтом. Подобная акция повлечёт за собой общий обвал цен на хлеб в губернии и в результате все местные помещики на меня окрысятся. И ладно, если землевладельцы начнут на меня просто косо смотреть — это я как-нибудь переживу. Но ведь помещики могут пойти и на радикальные шаги, начав, к примеру, с поджогов моих полей и хранилищ. Естественно, мне придётся жёстко и, возможно, жестоко ответить на это, но к чему в результате приведёт подобная конфронтация, я даже думать не хочу.
— Какую часть будущего урожая мы сможем перемолоть, чтобы продавать не излишки зерна, а муку? — поинтересовался я у агронома.
— У нас всего три ветряка, построенных ещё при Павле Первом, — заявил Модест Ипполитович. — Сами знаете, что они работают от силы два дня в неделю. Если мы с них всю муку пустим в продажу, то боюсь сами останемся без хлеба.
