Много воды утекло с тех пор, и много дорог изъезжено. Спустя годы Владимир Петрович остался верен себе, и не гнушался порой выпить тройного одеколона. Зоя несколько раз порывалась с ним развестись, но все не решалась, жалела его, что он без нее пропадет. На 55-м году жизни Владимир Петрович умер в больнице от рака желудка. Колька, став взрослым, сдержал данное в 10-летнем возрасте обещание Листовому, и в части спиртного был весьма воздержан; кроме этого, так и не стал курильщиком.
Что касается Зои, и после смерти мужа она не расставалась со своей любовью далекой юности – кино. В присутствии домашних иногда картинно падала на диван и, закрыв глаза, стонала: «Да, что же это вы такое говорите, – а?!.. воды… воды…» Будучи раз этому свидетелем, Колька (тогда уже Николай Владимирович) не выдержал, и в сердцах ответил: «Мать, артистка ты – никудышняя…» Зоя затаила творческую обиду. И это сказали ей?.. – ей, которая легко могла убедить свою ближайшую подругу, давшую ей в займы на 3 месяца крупную сумму денег, – что она отдала долг, – в то время как подруга точно знала, что долг ей не отдали… Но Зоя так убедительно смотрела своими зелеными глазами прямо в очи подруге!.. – «Маша, – да ты забыла!.. я же тебе отдала!.. – давай, лучше выпьем и споем… – Ой, да-да, – ой, да, – тру – лю – ли, да, ой – да, – сизый селезень плывет!.. – давай выпьем, Маша!..» – и Зоя наливала Маше стаканчик хорошей водки, купленной на ее же деньги; и все это было так естественно, что Маша не могла отказаться, и уже начинала сомневаться в фактах, которые были ей доподлинно известны… «А он говорит, что я – плохая артистка!..»
Зоя пережила мужа на 18 лет.
Вы хотите сказать, – неужели, она отошла в мир иной, не попытавшись что-то сыграть на прощание?.. – Конечно, нет. Устраивайтесь поудобнее.
За 2 дня до своей кончины Зоя, которая к тому времени уже две недели не вставала с постели и угасала на глазах, сказала Лене (та самая «Леночка»), которая жила с ней и присматривала:
– Плохая что-то я совсем… позвони Кольке, пусть завтра обязательно приедет… я ему что-то хочу сказать… как придет, посади его вот тут, на стуле, – прямо возле кровати, чтобы я его хорошо видела, – а сама на минутку отойди в другую комнату… «Мне еще никто такого не говорил, что я – плохая артистка… посмотрим – посмотрим… что ты в этом понимаешь?..» – думала Зоя, глядя в потолок.
На другой день Николай приехал со своей женой (его сын в это время служил в армии). Лена, как и договаривались, посадила их у изголовья Зои, которая лежала на спине, накрытая с руками и по шею чистым разноцветным верблюжьим одеялом; она не разговаривала, только поворачивала головой на приподнятой подушке. В какой – то момент Лена не минутку как бы тактично отошла, вроде как чтобы создать интимный момент; Николай понял, что это они так условились с матерью. Зоя, конечно, узнала сына, но все время почему-то молчала; и Николай от этого недоумевал, вопросительно поглядывая на Лену, которая, отвернувшись и сложив руки на груди, ходила туда-сюда в соседней комнате. И вдруг в какой-то момент он почувствовал взгляд матери, – его чуть не передернуло, – он увидел то, чего никогда в жизни ему не приходилось видеть: Зоя, повернув слегка голову, словно гипнотизируя, пристально смотрела прямо в глаза Николаю своими неповторимыми зелеными глазами в коричневую крапинку, излучающими удивительный, неотразимый поток кажущейся любви и ласки… ее взор как бы тянул к себе, приказывая: «Придвинься ко мне поближе, обними меня на прощание…» Колька едва не дрогнул… однако, чем дольше в его глаза смотрели глаза матери, тем больше видел он в них фальши. Ему вдруг пришло озарение… озарение, от которого ему стало обидно и больно. В эту секунду он понял, что мать смотрит на него так не потому, что очень его любит и хочет по-человечески, по-матерински обняться с ним на прощание, – но лишь для того, чтобы он поддался на соблазн ее удивительных глаз, которые, как она считала, своей игрой никогда в жизни ее не подводили; и она бы тогда умерла с блаженной мыслью: «А ты, дурачок, говорил, что я – плохая артистка…» Николай с едва заметной горестной улыбкой смотрел на мать, и, с трудом сдерживая комок в горле, мысленно говорил ей: «Так, значит, ты позвала меня для этого?..» В голове Николая промелькнула было гуманная мысль: а, может, подыграть?.. Но, в тот же миг, какой-то голос свыше его одернул, что этого не следует делать ни в коем случае, ибо такое противоречило бы божественным заповедям, было бы чем-то сродни лицемерному потаканию дьяволу, – что, в свою очередь, для готовящейся отойти в небеса души могло бы навредить перед лицом Бога…
– Мама! – нарушив затянувшееся молчание, нежным голосом обратилась к Зое дочь, – Так, вот же, – Коля приехал, – ты же говорила, что хочешь ему что-то сказать…
