Костёр, слава богу, горел исправно. Маленький котелок — какао? Бурлил над огнём. Другой стоял уже на камнях, а Рыжий в замешательстве медленно помешивал в нем половником.
— Готово? Отлично, — потёр руки Тимофей. — Мы все голодные как чайки. Давай сюда миски, я положу всем кашу, а ты отдохни. Ты ж поработал?
Он наклонился над котелком, взял у Пети половник, зачерпнул и недоуменно поднял глаза. Варево трудно было назвать кашей. В голубоватой от разведённого молока жидкости плавал один большущий комок и несколько его младших братьев поменьше. Тима надавил на комок половником, он развалился. Внутри оказалась совсем сырая крупа.
— Петь, расскажи мне, будь другом, как варят манку? — спросил спокойно Кирилл.
— А… это… сначала воду кипятят, а потом, как бы… надо эту… крупу сыпать, манку! И сахар! Всю сразу? — невинно осведомился Решевский.
— Ну ясно! Чего тянуть? — Рыжий был рад, что Лиза молча смотрела в сторону, словно всё это её не касалось.
— Да… Тянуть, верно, нечего, «Это» отдай собаке, — подытожил Кирилл. — Давай варить, все голодные.
Глава 46
Слава Телотта уже гремела по всей Европе Ему делали заказы из Мюнхена и Дрездена, Вены и Праги. Даже из самого Парижа — хоть там были свои прекрасные мастера. Конечно, он имел подмастерьев. Дело процветало, состоятельные горожане и даже члены гильдии охотно отдавали к нему в обучение своих сыновей, да он не каждого брал. Он мог себе уже это позволить.
В мастерской изготовляли серебряную и золотую посуду, для епископа — церковную утварь. А украшения мастер не доверял никому. Он сам выбирал камни, занимался огранкой, сам любовно делал оправу, и порой ворчал, что де «это тонкое дело», и «горшечникам» — не по силам. Однажды в зимний ветреный День старший подмастерье пошёл запирать на ночь ворота. Надрывно лаяла собака. Он огляделся. У коновязи в плетеной корзинке он наткнулся на пищащий маленький свёрток. Когда находку развернули…
Весь дом сбежался поглядеть на подкидыша. Крошечный мальчонка плакал и хотел есть, и его отнесли кухарке, у которой был свой младенец. Наутро они устроили семейный совет, позвали священника и положили — ребёнка крестить и оставить в доме. Мальчика назвали Георгом, он рос толковым и прилежным, и скоро Мастер, у которого была только дочка, привязался к нему как с сыну.
Мы не так много знаем о нём самом. Но известно, что через три года у Телотта родилась ещё одна дочь, и когда старшая вышла замуж и уехала к мужу в Нюрнберг, то вскоре любимый подмастерье Георг, ставший к тому времени прекрасным ювелиром, женился на юной Эмме и сделался со временем совладельцем, а потом наследником тестя. Как нередко, бывало, в старое время, люди называли Георга по занятию. Получил он прозвище — «гольдшмидт», и оно-то стало фамилией.
Клара встала, подошла к угловому шкафу и достала старый альбом.
— Посмотрите, как работали раньше.
На мелованной плотной бумаге «ин фолио» художник изобразил помещение с большим арочным решётчатым окном. По стенам были развешаны инструменты. Слева у высокой печи работник раздувал меха. Люди стояли и сидели по периметру у глиняных тиглей, ящичков, верстаков и станочков. Короткие пышные штаны, ноги в чулках…
— Видите, как их много, это шестнадцатый век. Но и позже было не меньше. Ну так вот, у Георга с Эммой родилось пятеро детей: две дочери и три сына. Но из двух старших сыновей ни один не проявил интереса к отцовской работе.
Старший решил посвятить себя богу, средний попросился в ученики к своему дяде аптекарю. И Георг был огорчён и разочарован. Зато самый младший Михаэль вознаградил сторицей отца. Он был талантлив, трудолюбив, терпелив и всей душой стремился стать достойным его учеником.
Состоятельный Георг дал сыну хорошее домашнее образование. Мальчик умел играть на музыкальных инструментах, знал французский и итальянский. Но ещё важней, что он прекрасно рисовал и лепил. В моду тогда вошли подарки из драгоценных металлов — фигурки античных богов, птиц, животных, украшенных крупным жемчугом, в алмазах и сапфирах. И со временем в этом Михаэлю не стало равных.
В мастерской Георга любили заказы богатых монастырей. Воображение его помощников будили церковные ризы, торжественные чаши для причастия, ковчежцы и изукрашенные эмалью золотые кресты. А его сын как отец превосходно делал перстни, ожерелья, диадемы и браслеты. Но особенно удавалось ему другое — мелкая пластика — как сейчас это называют. И на него посыпались заказы. Золотые, изготовившиеся к прыжку, бенгальские тигры с изумрудными глазами и серебряными когтями, сокол ли с агатовым клювом, Афродита, Посейдон или Нике…
Мастерская стала еще известней. Сперва Михаэля называли — молодой Гольдшмидт, позже стали говорить — Большой. Он уже давно был женат, да не просто так, а на племяннице бургомистра, купил участок земли за городом и подумывал послать сына в Венецию, чтобы присмотреть там палаццо. Тогда и приключилась эта история, что не даёт покоя даже сейчас.
