Жестковатая, самостоятельная и стройная Женька рассудила быстро и трезво. «Вместе у них не вытанцовывается» — решила она. Дальше может быть только хуже. Однажды они поговорили и совершенно мирно расстались. Женька продолжала работать у своего неуклонно преуспевающего сдержанного и настойчивого как бульдог бывшего мужа. А он постепенно начал полнеть и откровенно сторониться женщин. Стеснялся.
Карп толстосумом, и правда, был и был в состоянии вызывать время от времени девушку для встреч. Его устраивали разовые встречи, тем, что не возникали обязательства, никто не грабил, не шантажировал. Обычные в этой среде болезни тоже миновали «крупную рыбу», как называли порой подчинённые своего шефа. Женька, встревожившаяся было и регулярно заставлявшая Карпа бегать к врачу, несколько успокоилась. А когда у Кубанского появилась помощница — молодой архитектор Серафима Неделько, жизнь приобрела характер стабильный и, пожалуй, несколько монотонный. О Серафиме речь впереди, а сейчас надо заметить только, что новых впечатлений по этой части наш герой не искал. Все дела его шли успешно. Он со сборки компьютеров постепенно переключился на сталь, заключил пару крупных контрактов в Липецке, преуспел обалденно и заскучал.
Вот если бы маме рассказать, думал нередко он. С мамой бы я поехал. Маме бы я купил… Карп Кубанский нежно любил свою мать.
Рано овдовевшая Ольга Николаевна родом была из остзейских дворян по фамилии фон Бэр. Она вышла замуж за ветеринарного врача Валериана Кубанского, очень дельного и работящего человека, и ни разу в жизни не пожалела об этом. Из троих их детей младшим был Карп. Ольга Николаевна окончила консерваторию по классу рояля, всю жизнь преподавала музыку и умерла пятидесяти пяти лет от роду, оплакиваемая ими всеми. Но младший был совершено безутешен. Он тяжело и долго болел. А поправившись, наконец, заказал мамину фотографию в полный рост, мастерски выполненную по образцу студийного оригинала, и повесил её около своего любимого письменного стола из тёмного дуба, обтянутого зелёным сукном.
На отличном плотном картоне в этих восхитительных коричневатых тонах была изображена стройная молодая женщина в довоенном шёлковом платье. Её изящные руки в сетчатых перчатках до запястий свободно лежали вдоль тела. На голове, причёсанной на прямой пробор, сидела крошечная шляпка с вуалеткой. Нежное лицо с прямым, слегка удлинённым носом, обрамлённое каштановыми шелковистыми волосами, уложенными косой на затылке, освещали большие глаза. Карп садился за стол, смотрел на портрет, и тоска фиолетовой дымкой забиралась в его одинокую душу.
***
Однажды старший брат Карпа Глеб, человек совсем в другом роде, пошедший по стопам отца, заклеил конверт письма в Питер, подкинул монетку и предложил:
— Карпуша, ты бы пособирал что-нибудь.
— Так это ты у нас в школе марками увлекался. Разве что и меня научишь? — без энтузиазма отозвался Карп.
— Марки? Можно и марки.
— Нет, я про второй этаж подумал.
Они сидели внизу на выложенной розовыми плитами террасе перед только что отстроенным загородным домом и ожидали, когда жена управляющего Палыча Клава позовёт всех обедать.
— Объясни, я не понял что-то.
— Да ты можешь его со смыслом обставить. Ты же у нас мальчик со вкусом. Выбери себе эпоху, идею.
— Например? — всё ещё лениво осведомился младший Кубанский.
— Ну, скажем, Всеволод — Большое гнездо! — подмигнул старший.
— Ох, ты и хватил. А Веспасиана не хочешь? Или уж Рамзеса Второго?
— Ладно, я пошутил. А как на счет маминых предков?
— Правда, Пуша, — поддержала Глеба сестра Тамара, ставившая в вазу свежесрезанные Палычем махровые нарциссы. — Мы всё-таки кое-что знаем. Не слишком глубоко, но до прадедов точно. Давайте сначала родословное дерево вместе нарисуем.
— До прадедов, Томик, — оживился Карп и тепло взглянул на сестричку — до чего на маму похожа! — Это какой же царь тогда был?
— Сначала, думаю, Павел. Но он прожил очень недолго, — пожал плечами Глеб, — а потом? Николай Первый, если мне не изменяет память, Николай Палкин!
— Изменяет-изменяет! А куда у тебя Александр подевался? Война двенадцатого года?
— Александр-освободитель?
— Александров было два. Или нет, три!
— И Николаев было два!
— Последнего спутать трудно. Там уже семнадцатый год и Октябрьский переворот.
— А вообще, Тома, кто у нас гуманитарий в семье? Тебя чему в университете учили?
— Ну вот, братишки, приехали! Меня учили классической филологии, старославянскому, исторической грамматике. Дальше продолжать? Но, однако, в моей не обременённой особо систематическими знаниями по истории голове, всё же всплывают в этот период дела и люди. Декабристы, Жуковский, Плетнёв, Пушкин и его Натали, Карамзин и Даль, даже Герцен.
— Не рано для Герцена? — удивился Глеб.
— Нет, я точно помню, что когда Наполеон стоял под Москвой, Герцен уже родился.
— Глеб, я чем больше думаю, тем больше мне нравится твоя идея! — проговорил Карп и хлопнул брата по плечу. — Царствования мы уточним. Завтра же всем этим займусь и подходящих людей найду. Медведи мы или не медведи?
