— Филарет Мокеевич, ёксель — моксель? Жив — здоров старый дружище? — засиял жёлтыми зубами из рыже-седой бородищи начальник. — Это сколько же ему лет теперь, Дормидонтыч?
— Сразу и не скажу… А только когда у Коньковых избу нову после пожара ставили, ещё знатная налимья уха была с пирогами, да потом в половодье запруду снесло, апосля вот на пасху… Ну да, на пасху, паря,
— Сто лет и пять годков! Мне, грит, сто лет и пять годков миновало — это тогда вот. А теперя? Надо бы покумекать…
Егорушкин восхищённо присвистнул. Они помолчали. Затем Демьян Дормидонтыч, неожиданно засмущавшись, повернулся к Андрею всем своим могучим телом и попросил:
— Ондрюха? Слышь, Ондрюха, ты бы сыграл, а? Олёне-то угодишь, мне старику…
— Да какой же вы старик, Демьян Дормидонтыч? — дружно за возмущались москвичи.
— Нет, ты погоди, погоди, — не дал себя сбить с толку хозяин, — Ондрюха, будь ласка, сыграй, а я к нам дядю Мишку Золотого кликну. Вот сейчас Васеньку к нему и пошлю.
Он погладил по белой головке крутившегося рядом сынишку.
— Вишь ты, заскучал у нас дядя Мишка. Молодой ишшо, а помирать норовит! Его уж дед Мокеич и то костерил. Мальчишка ты, говорит. Я тя на четверь века старше буду, а хоть сейчас жениться готов! Он, дядя Мишка, очень эти романцы уважает. Ну, что скажешь? Идёт?
Андрей взял гитару, приосанился и сразу как-то помолодел. Усталость мигом слетела с него.
— Демьян Дормидонтыч, для Вас хоть кукарекать готов. О чём разговор? Зовите вашего Золотого. Это что у него такая фамилия или прозвище? Хозяин усмехнулся, отвёл глаза и промолвил:
— Фамилие не фамилие, да руки его — «злато-серебро» чисто, и сам-от мужик… Да что, знаешь паря, захочет — он те расскажет, а нет — не взыщи!
При последних словах отца малец в полушубке и унтах выскочил из тёплой избы. Через несколько минут дверь отворилась, и в комнату вместе с клубами пара вошёл высокий человек в белом тулупе с покрытыми инеем усами. Он снял шапку из оленьего меха и степенно огляделся.
— Здравия желаю, господа! — отчеканил пришедший, — Имею честь представиться! Военврач, полковник Михаил Гольдшмидт к Вашим услугам.
— «Посмотрите, Андрюша на этих собак» — обратился к Синице назавтра старик Гольдшмидт, глядя, как он гладит и треплет за ухо хозяйскую Белку. Он указал на ездовых лаек, грызшихся в стороне у амбара вкруг мороженной рыбы. «Видите, эти справа, те, что темней?» «Да, понял, Михаил Генрихович», — обернулся Андрей. «Они не годятся для Севера. Не умеют спать, зарывшись в снег. Худеют от мороза. У них шерсть без подшёрстка.
— Беда! Какой-то негодяй в Архангельске всучил их ребятам подешёвке. А теперь придётся пристрелить, потому — иначе корма не хватит».
Андрей изменился в лице и быстро спросил:
— Чьи они? Кто хозяин, доктор?
— А Вы уж не выкупить ли собачек хотите, голубчик? Так он почует… торговаться начнёт!
— Не важно, я заплачу. Это же варварство просто! Вы мне только скажите — кому.
— А вы это из христианских побуждений? Вы человек добрый? Людей тоже жалели или только собак?»
Синица взглянул на высокого собеседника с этими его невероятными усами «а ля Кайзер Вильгельм», яркими синими глазами и гладко выбритыми щеками — хоть сейчас в офицерское собрание. От него шел совершенно отчётливый свежий горьковатый запах прекрасного дорогого одеколона. Андрей потянул носом и улыбнулся, меняя тему:
— Никак «Kenzo»?» — Михаил Генрихович хитро прищурился — А вы, я вижу, знаток?
— Да нет, так — любитель.
— И спрашиваете себя, откуда старик в такой глуши французскую туалетную воду достал? Это не штука, Андрюша, не удивляйтесь. Здесь ведь на свой лад до заграницы близко. Есть и валюта своя — песцы и горностаи. Я же, заметьте, «прислуга за всё» — костоправ, лекарь, родовспоможение или там геморрой, раны стреляные, колотые… Так если захотеть, не то, что «Kenzo…»
— Но и виски «Белая лошадь?»
— Нет, увольте, сызмальства не приучен. «Золотой Данцигской» водки выпил бы стопочку, рябиновой настойки, или вот ещё, может, «Петровской» на смородиновом листе. Но в общем и целом — «Вдова Клико» и «Реми Мартен». Это если вы меня уж очень попросите, да, милостивый государь! Но вы мне вот что лучше скажите. Вы вчера пели чудесно. Не придёте ли завтра ко мне вечерком? Я тут у бабы Ксени в пятистенке живу. Она хозяйство моё ведёт. Но я и сам, знаете, не промах — изрядный повар! Что шанежки, что пельмени, можно и блинцов с припёком нашкварить, а то хотите строганину? Приходите, Андрюша. Очень я хочу эту вашу снова послушать… Там ещё про шпагу. А кто её написал, кстати? — морщинки разбежались лучиками по лицу старого доктора, он улыбался, однако, странное дело, глаза его были при этом абсолютно серьёзны.
— Имя вам ничего не скажет, — пожал плечами Синица, — мы вместе в школе учились, и она песни писала. Катя Сарьян.
— Это Мартироса Сарьяна дочь? Хотя, что это я, у него, кажется, и детей-то не было. И потом возраст. Разве что внучка, если не правнучка?» — с интересом заметил Гольдшмидт.
