Впрочем, никаких серьезных повреждений в здоровье Галки выявлено не было, кроме небольшого истощения и синяков под глазами.
Конечно же, возникли вопросы. Например – как ей удалось за два дня преодолеть сто восемь километров? Или как она умудрилась обойти полосу болот, которую обойти в принципе невозможно? Или почему ее комары не покусали?
На эти вопросы Галка отвечала просто и как-то беззаботно. Как ей удалось преодолеть такое расстояние, она не знает, потому что она совсем не думала, что прошла столько. Просто шагала, стараясь держаться за солнцем, вот и все.
Про болота Галка тоже ничего путного сказать не могла, отвечала, что да, болота были, но ей удалось найти сухой перешеек, так что она умудрилась даже ноги не замочить. А комары – да, были, но они почему-то Галку кусали мало, наверное, она просто невкусная.
Когда распросчики стали досаждать особенно сильно, Галка просто уснула.
Ее продержали еще два дня, а потом отпустили.
А еще через пять дней она навестила меня. К этому времени меня еще не выписали, я лежал в палате, смотрел на зелень за окном и чихал от тополиного пуха. Меня кормили здоровой пищей, преимущественно кашей с фруктами и орехами, и пичкали пилюлями, укрепляющими нервную систему, потому что насчет моей нервной системы у моих родителей имелись серьезные опасения. Потому что первые два дня, пребывая в бессознательном состоянии, я бормотал про синюю осоку, синюю осоку, синюю осоку.
Галка пришла незаметно, явилась, когда я спал. Я проснулся, а она сидит в кресле, читает.
– Привет, – сказал я.
– А, очухался, – усмехнулась Галка. – Молодец. А то лежишь как полено. Как настроение?
– Живой.
– Рада за тебя.
– Я сам за себя рад.
Галка захлопнула книгу. «Локис». Проспер Мериме. Книга, в которой нет ответов.
– Убейте зверя? – спросил я.
Галка не ответила.
– Мама сказала, что в Октябрьский они больше ни ногой, – сообщила она. – Пусть там все сгниет и развалится – ее туда не заманишь.
– Пусть сгниет и развалится, – согласился я. – Моя мама тоже так и сказала. Я вот хотел спросить…
– Не надо, – перебила Галка. – Не стоит.
– Но я все-таки спрошу. Почему наш прадед не мог перешагнуть порог? Новолуние ведь случается каждый месяц?
– Новолуния бывают разные, – ответила Галка. – Новолуния бывают совсем разные, если бы ты хоть что-то понимал в новолуниях…
Даже не загадочность, даже хуже. Теперь она разбирается в новолуниях и еще в тысяче вещей.
– Может, туда попадает только тот, кто очень хочет? – то ли спросила, то ли сообщила она.
– А ты туда хотела?
– Ай-ай-ай!
Галка покачала головой и погрозила мне пальцем.
И что-то произошло. Что-то случилось. В голове моей вспыхнула резкая ледяная боль, она пробила меня от затылка до коренных зубов и оттуда, от челюстей, разбежалась по сторонам, точно на макушку мне опрокинули ведро ледяной воды. Палата поплыла, закружилась и качнулась в синь. Галка исчезла, и вместо нее я увидел…
Не знаю, что это было.
На пустой койке напротив сидела…
Одним словом, это была уже не Галка. Черты ее лица изменились, заострились и сделались посторонними, как будто Галка исчезла и вместо нее в палате обнаружилось существо другого, чужого мира. И глаза у нее были холодные, глубокие и синие. Впрочем, это наваждение длилось совсем недолго, меньше секунды. Я вдохнул, и все стало как прежде, только Галки не оказалось на койке, она оказалась у окна.
– Душно тут у тебя, – сказала Галка. – Как ты только живешь?
Она попыталась открыть окно, но раму заело, Галка потянула, и рама вдруг треснула со звонким звуком лопнувшего алюминия и слегка перекосилась. Галка отскочила от окна и с удивлением поглядела на свои руки.
– Ерунда… – Она усмехнулась. – Все ерунда какая-то…
– Что с тобой случилось? – спросил я.
Галка пожала плечами:
– Это сложно объяснить. Новолуние, знаешь ли, ночной прибой, его песня…
Она снова улыбнулась. Неприятно, губы разошлись слишком широко, и мне показалось, что десны у нее слегка отдают синевой.
– Ничего страшного. Просто я бы советовала тебе забыть. Забыть и не лезть в мои дела, ясно?
– Ясно.
– Молодец.
Десны отливали синевой…
Дверь палаты открылась, и вошла мама Галки.
Она вошла. Я сделал приветливое лицо, хотел поздороваться и сказать какую-нибудь бессмысленную необязательную чушь, обязательно позитивную. Но не смог сказать. Потому что мать Галки…
Она вошла в палату до середины комнаты, повернулась, подошла к стене и встала лицом к ней, почти касаясь лбом штукатурки, а затем она начала двигаться мелкими полушагами вдоль и добралась таким образом до угла. И остановилась там.
– Мама, – сказала Галка. – Не беспокойся, мы уже заканчиваем.
Но мать ее даже не кивнула. Она была как… Как ходячая одежда. Сыроедение и без того произвело на нее деструктивное воздействие, но здесь дело было не в сыроедении. Ходячая одежда осеннего цвета, она продолжала стоять лицом в углу, ссутулившись и не шевелясь.
