Кого угодно ожидала увидеть, только не его! Почему-то на сто процентов была уверена, что на выпускной Гера не придет. В жизни бы сама не подошла! А тут стояла прямо перед ним, не зная, ни что сказать, ни как выпутаться.
— Привет, — выдавила из себя, но… звука не получилось! А, может, и получилось, да только я не услышала этого.
Мои губы шевелились просто так? Или все же со звуком? — смотрела я на Геру растерянно, не в состоянии определиться, повторять привет или нет. Рука автоматически схватилась за горло.
Гера тоже смотрел на меня, но как на привидение! Если я еще пыталась придать этой встрече хоть какие-то рамки здравомыслия, он же просто сидел как громом пораженный.
Я очнулась и потащила Галю обратно, забыв, что изначально мы направлялись совсем в другую сторону. Герин взгляд так и продолжал стоять у меня перед глазами. Казалась… нет, это читалось наверняка… словно он ещё… любит…
Но думать об этом было некогда, Дашка появилась в дверях, с ней Люба и Костик.
Ну, что, стойкий оловянный солдатик, выстаивай!
Громов заметил, внимательно посмотрел на Костика с Дашкой, потом перевел вопросительный взгляд на меня. Я же широко улыбнулась и, подняв глаза в потолок, пожала плечами.
— На, подержи! — Дашка еще имела наглость сунуть в руки мне плащ, я опешила. Дашка поправляла туфлю и даже не замечала ни моего молчания, ни моего вида, словно на самом деле считала, если я не ругаюсь и не злюсь, значит, не обижаюсь? Поправила туфлю, выхватила плащ и побежала дальше. Громов заметил.
Грамоты вручали каждому, вызывали по фамилиям. Я держалась хорошо: вышла, улыбнулась, взяла.
— Не расходитесь! Будет еще неофициальная часть, — предупредили нас, и мы вышли с Галей на улицу.
— Ты уезжаешь! — говорила она жалобно и держала меня за руки.
— «Не пройдет и полгода, — я рассмеялась. — Как я появлюсь, чтобы снова уйти на полгода».[38]
— Это Высоцкий?
— Да.
— Почитаешь?
Я начала читать ей Высоцкого, глядя на корабли и белые льдины.
— А дальше?
— Что такое «сжигать корабли?» — Галя плакала и утирала слезы.
— Тоже самое, что и мосты, — объяснила я. — Сожгли — и нельзя вернуться обратно. Но мосты сжигают, чтобы до вас не добрались, а корабли… Вы сожгли и сами больше не можете вернуться.
Потом начались конкурсы, терпеть их не могла, но на этот раз стоять у стенки не было позволено: Костик занял их все вместе с Дашкой, они обнимались… вернее, Дашка изображала из себя недотрогу, а Костик следовал за ней, словно она — единственная любовь его жизни.
Сказали выбрать себе партнера для участия, я оглядела зал и вдруг заметила, что все, ВСЕ… на меня смотрят и, более того, у каждого словно замирает сердце при мысли, что выберу его. Единственный, у кого не замирало, это Вадик. Он полгода таскался за Дашкой в надежде, что та ответит ему взаимностью, поэтому сейчас тоже нуждался в поддержке.
— Пошли! — сказала я Вадику и протянула руку.
У нас неплохо получалось, мы изображали пантомиму под какую-то песню, танцевали на газете, каждый раз сворачивая ее вдвое, но я продолжала замечать всеобщее ко мне внимание, и нет, не потому что была у всех на виду, на виду были и другие пары, я наблюдала словно бы… восхищение…
В один момент я почувствовала, как чего-то не хватает. Хотела отмахнуться от ощущения, но оно усиливалось и заставляло разбираться. Я оглядела зал в поиска ответа и заметила, что Геры нет. Осмотрела ещё раз, но его действительно не было. Пустота и безразличие вдруг охватили меня, я почувствовала ненужность происходящего, и это тем более странно, что с момента встречи с Герой, я о нем ни разу не вспомнила.
Под конец пришли Рома и Антон. Антон в лагере напускал на себя столько холода, а теперь рассыпался в комплиментах.
Антон. Смотрела на него. Я что, все это время тебе… нравилась?
Но и это казалось ненужным, я четко ощущала обреченность, и, когда Антон нарисовал мне схему, как добраться до его общежития в Москве: метро, электричка, пешком, свернуть, найти, я точно знала, что это никогда не произойдет. Ведь даже при условии, что это осилю, и на электричку сяду, и общежитие найду, в тот счастливый миг моего прибытия… Антона не окажется на месте. Я ведь и до Саши не могла добраться, а он… не так далеко.
— Громов! — позвала я. — Пошли сфотографируемся. На память.
Громов словно кол проглотил и тоже, как Антон в лагере, напустил столько холода, натягивая попеременно то маску надменности, то равнодушия.
