— От клуба до Шмаковки рукой подать, — не уступал Овчинников. — Сбегать, предупредить — долго разве? А сорвется операция — будем потом локти кусать.
— Гм… — Камчатов заколебался, неуверенно посмотрел на Овчинникова.
— Товарищ Камчатов, да пускай помощник взвод поведет, так и так у Шмаковки Баранов командовать будет, — бодро проговорил Важин. — Дело верное, без Дроздова управятся. А то правда как бы не каяться после.
Овчинников скользнул по Важину благодарным взглядом.
— Ишь, спелись, — усмехнулся Камчатов, но решил: — Ладно, ваша взяла. И правда — береженого бог бережет. Дуй, Леха, в клуб. Обойдутся.
Овчинников с облегчением кивнул.
— Думаю, товарищ Камчатов, не разбежится контра за ночь? — вздохнул Важин.
— Не боись, переспит без охраны, — широко улыбнулся ему Камчатов и встал с места. — Жди к рассвету пополнения. Будет трибуналу работка.
Он нахлобучил картуз и решительно вышел из канцелярии.
— Проглотил крючок… — Важин с усмешкой наблюдал в окно, как Камчатов бодро шагает по двору к вахте. — Ишь, радостный, будто светится, и про Овчинникова не вспомнил. — Он повернулся к Овчинникову и весело подмигнул ему.
— Спасибо, что помогли его уломать, — сказал тот.
— Не за что. — Важин сразу погрустнел. — Зря остаетесь, господин капитан, ой зря.
Овчинников отрицательно покачал головой.
— В клубе я участвую только в первом акте, — задумчиво сказал он. — А вообще-то мой спектакль не скоро кончится. — И добавил после паузы: — Во всяком случае, я на это надеюсь…
В окно шляпной мастерской светило солнце. У стола с деревянными болванами и разноцветными фетровыми колпаками, устало подперев подбородок, сидела Нина. В дверях, собираясь уходить, стоял улыбающийся Важин.
— Волнуетесь перед спектаклем, красавица моя? — спросил он.
— Меньше, чем в первый раз, — бесцветным голосом сказала Нина. — Оказывается, ко всему можно привыкнуть.
— К сожалению, не смогу присутствовать, дела, — развел руками Важин. — Ну, ни пуха вам…
— К черту, — вяло отозвалась Нина.
Звякнув дверным колокольцем, Важин вышел из мастерской. Позади осталась броская вывеска: «Шляпы. Парижские моды». Важин оглянулся. Сквозь витрину была видна грустно сидящая в прежней позе Нина. Важин вздохнул и неторопливо двинулся по улице. Опередив его, у тротуара притормозила пролетка с извозчиком, увозившим Овчинникова от гостиницы в лес, а «купчика» — от ресторана в ЧК. Поравнявшись с возницей, Важин скосил глаза и, не поворачивая головы, тихо произнес:
— Передашь: все идет, как сговорились.
Извозчик стегнул лошадь. На опушке леса его ждал Остроносый. А на заимке в ожидании связника вышагивал по горнице Мещеряков. Глаза есаула светились холодным огнем. Он начал крупную игру и чувствовал себя на коне.
В лесу густела тьма. Шумели сосны. Где-то далеко в чаще монотонно куковала кукушка. Мещеряков в горнице раскладывал пасьянс. Кадыров лежал на лавке, подложив под голову руки, напевая тягучую мелодию родных степей. Привычно верещал в подполье сверчок. Ввалился усталый Остроносый в облепленных грязью сапогах, прямо с порога торопливо доложил:
— Важин передал: «Все идет, как сговорились».
Есаул кивнул, не отрываясь от карт. Связник вышел из избы. Кадыров сладко прищурился и улыбнулся, не раскрывая рта.
— Так и не уговорил Овчинникова с нами уйти, — оставляя пасьянс, с сожалением сказал Мещеряков. — Лихой малый. И умен, как дьявол. Сколько всякого народу в рай отправил, а его — жаль. Право слово — жаль. Уж очень бы он нам на той стороне сгодился.
— И мне жаль, — вздохнул Кадыров. — Храбрец. Джигит. — Он помолчал и с сожалением добавил: — А оставлять нельзя. Мертвый — вернее.
За окном было черным-черно. Шелестел по стеклам бесконечный унылый дождь. Уютно потрескивали в «буржуйке» сухие березовые чурки, наполняя кабинет Камчатова теплом.
— Тут, Важин, иркутская ЧК Синельникова зачем-то срочно требует, — говорил по телефону Камчатов. — Ну, помнишь, штабс-капитана, что с Плюсниным сидит… Во-во, того самого. Готовь документы — и на этап. Как раз к семнадцати тридцати успеешь, в красноярском вагон арестантский есть. Смотри, лично проследи…
В тюремной канцелярии Важин, выслушав длинное напутствие Камчатова, в сердцах швырнул на рычаг телефонную трубку и сокрушенно сказал Овчинникову:
— Городили, городили, и… на тебе! Без Синельникова вся затея ни к чему. — Он растерянно посмотрел на часы, пожаловался: — И времени в обрез. Мещерякова никак не предупредишь.
— Мне есаул голову снимет, — хмуро сказал Овчинников.
— Разве ж вы виноваты? — вздохнул Важин.
— Ему докажешь! — зло произнес Овчинников.
— И то правда, — уныло согласился Важин.
В комнате воцарилось гнетущее молчание, густо насыщенное ощущением безысходности. Важин потерянно смотрел в пространство. Овчинников устало привалился спиной к стене и, прикрыв набрякшими от усталости веками глаза, о чем-то сосредоточенно размышлял. Измученное лицо его было непроницаемым. Внезапно он встрепенулся, выпрямился, открыл глаза и решительно посмотрел на часы:
— Выход один: украсть Синельникова перед отправкой.
— А сумеете? — испуганно усомнился Важин.
