— Вот и антракт, — сухо сообщил Алмазов Маслакову.
Руководитель драмкружка важно подошел к барабанщику, картинно положил пухлую руку с массивным серебряным перстнем на худенькое плечо парнишки и, барственно грассируя, с иронией произнес своим звучным «поставленным» баритоном:
— Перестарался, Мещанкин, он ведь не из пушки стрелял.
Мещанкин засмущался. На сцене Нина, словно окаменев, стояла над неподвижным телом Ямщикова. Все было в точности, как на репетиции в гримуборной. И вдруг произошло явно непредвиденное в спектакле: Нина, в ужасе заломив руки, истерически закричала и кинулась за кулисы. Пошел занавес. Публика вовсю аплодировала. Над неподвижно лежащим Ямщиковым склонился Алмазов:
— Вставайте, Владимир, бросьте дурить!
И внезапно мертвенно побледнел.
Быстро подошел Маслаков. Наклонясь над Ямщиковым, он увидел: из пробитого пулей виска командира взвода медленно вытекает тонкая струйка крови, образуя на полу черную лужицу.
Был поздний вечер. Клубная сцена с вновь распахнутым занавесом и пустой зрительный зал были уже погружены в полутьму: большую часть керосиновых ламп погасили. В первом ряду кресел сидели Важин и рыжий Распутин с пышным букетом ярко-красных гладиолусов. Стоял над ними, прислонясь спиной к сцене, сосредоточенный Маслаков.
— Вы говорите, что провели с Ямщиковым весь день, — сказал чекист Важину. — Как он себя вел? Вас ничего не насторожило?
— Обычно все было, товарищ Маслаков, — пожал плечами Важин и вздохнул. — Разве что волновался Володя перед спектаклем.
— У него не было неприятностей по службе? — спросил Маслаков. — Ничего его не угнетало?
— Да его все любили! Образцовый парень! — уверенно произнес Важин. — Ну, знал я, что он в Нину Петровну до смерти влюбился, все знали, но чтоб вдруг такое?.. — он развел руками.
Маслаков внимательно слушал, прохаживаясь вдоль кресел.
— Он совсем простой был и всегда сочувственный, — взволнованно сказал Распутин. — Обещал фамилию мне сменить, чтоб я одинаково с царским прихвостнем не прозывался.
Неподалеку от Важина, Распутина и Маслакова в углу сцены сидели на штабеле горбыля пожарный Башмаков и чекист Кузнецов, недавно разговаривавший у себя в кабинете с Куницыным. Опустив металлические очки на самый кончик носа, Кузнецов внимательно смотрел на Башмакова. Смущенный пожарный неловко вертел в руках каску.
— Вы ясно слышали, что Ямщиков обещал Нине Петровне застрелиться? — тихо спросил Кузнецов.
— Так в калидоре кажное слово слыхать, — вздохнул пожарный.
— Они ведь про это пьесу репетировали, — напомнил Кузнецов.
— Липетировали, товарищ Кузнецов, — снова вздохнул Башмаков. — А после он еще от себя говорил: мол, застрелюсь вам назло.
— И что Нина Петровна? — спросил чекист.
— Барышня-то? — пожал плечами пожарный. — Бросьте, говорят, свои глупые шутки.
— Во время обморока к ней входил кто-нибудь, кроме вас и Ямщикова? — спросил Кузнецов.
— Вот этого не скажу, — покачал головой Башмаков. — Мы ведь сразу с Володей за водой кинулись.
Керосиновые лампы чадили. Настала ночь. Но чекисты все еще продолжали опрашивать свидетелей. В одной из кулис нервно прохаживался из угла в угол бледный Алмазов, говорил севшим от страха, прерывающимся голосом:
— Я ничего не знаю и ничего не понимаю. Ничего!.. Когда я подбежал к нему, он был уже мертв. Да вы и сами видели…
Маслаков, примостясь на старом барабане и внимательно разглядывая носы своих до блеска начищенных хромовых сапог, спросил:
— Он что, товарищ Алмазов, в самом деле был в нее влюблен?
— Наяву, можно сказать, грезил! — печально усмехнулся Алмазов. — Не скрою, я и сам некогда был в нее влюблен… гм, не с большим успехом… — Он вздохнул, задумчиво расправил байт на груди, развел руками: — Однако, как видите, я жив!
— Вы были при обмороке Нины Петровны? — спросил будто невзначай Маслаков.
— Избави бог! — замахал руками Алмазов. — У самого сердце больное!
Кузнецов тем временем беседовал с Ниной в ее гримуборной. Пламя оплывших свечей освещало Нинино осунувшееся лицо. Сидя у зеркала, заплаканная женщина говорила бесцветным голосом:
— Разве могла я принять его слова всерьез? — Ее лицо исказила гримаса боли. — Несчастный мальчик…
Кузнецов поднялся с места. Застегивая пальто, сказал:
— Не казните себя, Нина Петровна. Не ваша вина, что вы не могли ответить на его чувство. Простите за вторжение.
Кузнецов тихонько вышел из гримуборной, осторожно притворил за собой дверь и увидел поджидавшего его у окна Маслакова. Они медленно двинулись по гулкому пустынному коридору клуба.
— Черт знает что, — с досадой проговорил Кузнецов. — Простой вроде парень — и вдруг такой театральный конец! Мало публичного самоубийства — решил любимой женщине цветы с того света прислать.
— Какие цветы? — не понял Маслаков.
— Распутину букет заказал, — объяснил Кузнецов.
— Цветы, несчастная любовь, нашел дураков! — презрительно усмехнулся Маслаков. — Не в любви дело, а в Плюснине. Он знает что-то скверное о прошлом Ямщикова, вот и все. Сегодня утром в тюрьме Ямщиков уговаривал Плюснина молчать. Тот не захотел. Вот Ямщиков и застрелился.
