Ноги обмякли, ровно бы чужие сделались. Василий Капитонович почему-то испугался, суетливо нащупал лестничную перилку, задвижку. Руки тоже не слушались. Широко распахнув двери, облапил сына, укололся губами в небритую щеку.
— Егор! Сынок! Да как это?
— Сам не думал, что свидимся.
— Мы ведь похоронили тебя. Считай, с того света вернулся.
— Так и есть.
Вошли в избу. Василию Капитоновичу не терпелось взглянуть на сына, впопыхах не мог найти спички, ругался сиплым спросонок голосом.
— Чего ты там? — окликнула Анфиса Григорьевна.
— Чего, чего! Спички! Ланпу надо вздуть: сына встречай!
— Боже милостивый!
— Мама! — Егор приблизился к кровати, поймал трясущиеся материнские руки.
— Егорушка, ненаглядный мой! Да неужели ты? — не верила она.
— Я, мама.
— Это за мое терпение владыко послал такую радость. Уж колький год маюсь, малехонько поправлюсь да опеть слягу.
Анфиса Григорьевна, не дожидаясь огня, ощупала пальцами лицо Егора и сразу поняла зрячим материнским сердцем, как сильно изменился он. И когда Василий Капитонович внес в переднюю лампу, она забыла о своей болезни, встала с постели и подошла к столу, горестно качая головой, роняя скупые слезы:
— Егорушка-а! Бедовый мой!
Егор, нахохлившись, сидел на лавке. Поношенный клетчатый пиджак не нашего покроя, шрам над правой бровью, лихорадочный блеск в глазах испугали родителей. Голова белехонька, будто намыленная, даже на скулах искрилась седина, виски и щеки запали. Черными подковами пропечаталась под глазами усталость. Уходил парнем, вернулся стариком.
— Откуда хоть ты?
— Долго рассказывать. Настя где?
Василий Капитонович озабоченно мял в ладонях спичечный коробок. Этот вопрос застал его словно бы врасплох, он почувствовал неловкость перед сыном. Не удержал невестку, откуда было знать.
— Ушла Настёнка к Ваньке Назарову.
Кадык скакнул по худой Егоровой шее вверх и медленно скатился обратно.
— Давно он вернулся?
— Прошлым летом. В мэтээсэ работает шофером. Настёнка ждала тебя, всего месяца два, как ушла.
— Ждала, да не дождалась, нечего ее загораживать, коли не смогла соблюсти себя, — возразила Анфиса Григорьевна. — Последнее время на меня начала взъедаться. Мы уж с батькой и не останавливали: ступай, куда глаза глядят. И наплевать на нее, сам-от жив вернулся, и ладно.
Василий Капитонович свирепо глянул на жену, дескать, нечего ждать от бабы умных речей.
— Чуток бы пораньше тебе прийти.
— Не своя воля, в плену был.
— Жисть-то крепко помолола тебя в жерновах.
— Чудом живой остался: в скольких лагерях перебывал, в шахте тележки с углем возил. Был бы послабже здоровьем — каюк, слабых немцы убирали. — Кашель встряхнул Егора.
— Письмецо-то нельзя было переслать? — спросила Анфиса Григорьевна.
— Ну какое письмецо, если загнали, куда ворон костей не носил? — ответил за сына Василий Капитонович. — Хватит глаголить, чай, с дороги человек, голоден. Здесь соберем или на кухне?
— Подьте на кухню, я лягу. О-ой! Хошь бы мне-то встать на ноги.
Василий Капитонович достал грузди, холодную баранину, краюху хлеба, поставил на косник[6] бутылку с крепким домашним питьем, напоминавшим по цвету керосин.
— Ладно, сын, как бы дело ни было, со встречей! — сказал он, прихлопывая Егора по плечу. — Да закусывай, тебе после казенных харчей надо поправляться.
— Вы-то тут как жили?
— Тоже нечем похвастать: худое — охапками, хорошее — щепотью. Мельницу нынче весной снесло.
— Совсем?
— А целиком так и угнало до Портомоев. Лопатин отдал мне ее на дрова, лежит на берегу, разобранная по бревнышку, ужо посмотришь.
— Кто еще пришел с фронта?
— Андрей Карпухин да Игнат Огурцов. Считай, вся деревня осталась вдовая, — сообщил Василий Капитонович. — Да-а, поторопилась Настасья, сейчас бы жить да радоваться. Каюсь, старый дурак, надо было ее стреножить как следует. Сынишке твоему, Шурику, четвертый годок.
— Мой?
— А то чей? Днем прибежит сюда, увидишь.
Егор поморщился, как от головной боли, глаза налились тоской, отечность под ними набрякла, и видно было, хотелось ему заплакать, а слезы не шли: перегорело все у него внутри.
— Столько всего вытерпеть — и на тебе! — закашлялся, придавил кулаками край коеника. — Овчарками травили, прикладами колошматили, как собаку…
Василий Капитонович слушал сына, и у самого сжималось сердце от жалости: что сделали, изверги, из здорового парня?! Как вымолоченный сноп, силы — с воробья, много ли выпил — опьянел. Вот какая довелась встреча: то ли радоваться, то ли горевать.
— Ваньке век не прощу! — скрипел зубами Егор.
— Нагадил тебе дружок. Батька такой же подлец был, ударил тогда меня под коленки своим колхозом, думал свалить, а сам вперед в землю пошел. Теперь этот отравляет жисть. — Василий Капитонович угрюмо сверлил глазами переборку.
Шаркая валенками, на кухню вошла Анфиса Григорьевна, присела возле сына.
— Наплюй, расстраиваться-то. Было бы здоровье, все уладится. У тебя внутри нехорошо сипит, надо молочка согреть — оно и смягчит.
— Мама, мне кажется, мы не виделись сто лет. Душой устал. Вот закрою глаза, и страшно делается, будто все еще там.
