После обеда Шурик прокатился верхом на лошади, потом спустились с дедушкой к реке. На излуке, чуть ниже Портомоев, всегда водилась плотва. Мальчик стал терпеливо удить, старик просто так сидел на берегу, жмурясь от солнечного блеска воды. Река весело играла на перекате, она уже высветлилась, только заилованные космы прошлогоднего сена на прибрежных ивняках напоминали о недавно прошедшем половодье.
Снова Василий Капитонович смотрел на внука и дивился: как же так соединилось, казалось бы, несоединимое? Вот живут Шурик с Андрюшкой, одноутробные братья, а ведь один из них Коршунов, другой — Назаров. Не знают, что деды их были врагами. Иван-то при встрече в лесу намекал на убийство отца. Нет, не убивал Василий Капитонович Захара Назарова, первого председателя «Красного восхода». Сделал это Арсюха Глушков, тайно вернувшийся тогда из Архангельской области, куда отправили после раскулачивания на выселку всю их семью. Но и у Василия Капитоновича нелады с совестью, не дает покоя то, что знал о мстительном Арсюхином намерении и не остановил его в ту осеннюю ночь, но предупредил председателя — сам был зол на него. Арсюху сразу же выпроводил (два дня скрывал его у себя), дескать, мотай, парень, отсюда, пока не поздно: нападут на след — обоим несдобровать. Пришлось попереживать Василию Капитоновичу, боялся, как бы не попался Арсюха на возвратном пути. Может быть, в войну погиб? Тогда бы и бог с ним, одному-то можно с этой тайной и в могилу уйти.
Василий Капитонович огляделся вокруг, точно кто-то мог подслушать его мысли. Никого поблизости не было. В кустах на все голоса высвистывали птицы, у Чижовского оврага тарахтел трактор. На той стороне светло зеленели березняки, чуть пустившие лист. Он был с детства сроднен с рекой, когда работал мельником, чувствовал себя хозяином на этих берегах. Теперь смотрел на все с усталой отстраненностью. Вот вспомнил высланных Глушковых, только растравил непрошеные мысли. Не в добрый час связался с их семейкой. Опасливо хранит он иконные оклады, водосвятную чашу и крест — порядочно серебра. Тоже не сам воровал, а перенял грех у Кузьмы Глушкова, бывшего церковного старосты. Того нужда заставила открыться перед отъездом, попросил Василия Капитоновича сохранить краденые церковные вещи: видно, надеялся вернуться.
Сам-то Кузьма сгинул на выселке. Арсюха, когда прибегал, рассказывал, что местечко им схлопотал что ни на есть бросовое: кругом болота да тучи комарья. Перед смертью Кузьму взяло раскаяние, прислал письмо Василию Капитоновичу, просил сдать это добро хоть в сельсовет, хоть в милицию, чтобы освободить покаянием душу — легче помирать.
Василий Капитонович хотел было отодвинуть глухой приступок в запечье, где было спрятано это роковое добро, да не осмелился. Пойди сдавать, живо прицепятся — откуда взялось? Участкового Павла Сыроегина пришлют, следствием замотают. Куда денешь-то такие вещи? Нет уж, лучше помалкивать.
От людского глаза можно поберечься, а перед богом вины не скроешь. Вот какая забота давила его на старости лет, и думалось, как Кузьме Глушкову, что через то я все беды-напасти в семье. Более всего удручала невозможность избавления от столь тяжких грехов — это не сапог с ноги снять.
— Дедушка, смотри, какую поймал! — Шурик торжествующе поднял трепетавшую на крючке плотвицу.
— Имай, может, на уху надергаешь. Коршуновы все рыбаки, — ответил старик, отвлекаясь от своих потаенных мыслей.
Бывало, в такую пору ставил он верши в плотине на мельнице: ночь постоят — утром вытряхивай рыбу в мешок. И сетями ловил, и острогой бил; с удочкой, конечно, не мелочился. Бабы приходили к нему покупать щук. Да, было времечко! Мельницу снесло, жену похоронил, сын больной после плену, сам устал жить — остается лишь вспоминать прежнее.
Солнце скрылось за береговым угором. Рядом куковала кукушка. Из деревни доносило лай собак, стук калиток, скрип колодезного журавля, и каждый звук многократно отдавался на той стороне в бору. Василий Капитонович словно бы очнулся, услышав позади шаги, — это вернулся с работы Егор.
— Как дела, рыбак? — улыбнулся сынишке и, пошарив рукой в котелке, похвалил: — Видишь, порядочно натаскал. Может, ночуешь у нас?
— Не знаю, — неуверенно ответил Шурик.
Остаться у дедушки заманчиво, утром снова можно пойти на речку, сходить куда-нибудь вверх или вниз, но и по дому уже заскучал. Шурику представилось желтоватое, словно бы старческое, личико неугомонной сестренки, ее надсадный плач.
— Домой надо, я не сказал маме, что останусь, — решил он. — А рыбу куда?
— Неси мамке, уху сварит.
— Навещай нас почаще. — Василий Капитонович, как бы благословляя внука, поперебирал непослушными пальцами его светло-русые волосы и тяжело зашагал в гору.
Егор с Шуриком пошли за гумнами, минуя деревню. «Вот уходит. К матери его, конечно, больше тянет, — с обидой на свою исковерканную судьбу размышлял Егор, провожая сына. — Эх, Настя! Было счастье, да разбилось вдребезги. Если бы не война!»
Остановились посреди вспаханного поля. Егор сказал:
— Дальше один добежишь. Дядя Ваня не обижает тебя?
— Не-а.
