Солнце рябило лужицу, накопившуюся у входа; по проталинам бродили скворцы; над просыхающими крышами подрагивало парное курево. Озирая деревню, Василий Капитонович задержал взгляд на избе Тарантиных: рядом живут, из крыльца в крыльцо, а прежде и не подумалось бы, что возмечтается породниться с ними. Бывало, когда работал мельником, жил в достатке, не очень-то знался с Федей Тарантиным, потому что тот был беден: не лишку надо ума, чтобы наклепать кучу ребят и самому бегать в заплатанных штанах. Теперь и Василию Капитоновичу нечем было похвалиться, покатился под гору, все растерял. Верно, что не живи, как хочется, а живи, как бог велит. «К нулю дело идет, — размышлял он. — Настёха нас подвела, лихо ее, стерву, угораздило, не дождавшись мужа, уйти к Ваньке Назарову. Сына от него принесла, так и толковать про нее нечего. Вот и пусть Егор женится на Гальке: может быть, под боком счастье-то, да не разглядел сразу? Оно всегда так, что близко, то неприметно, по чужим деревням невесты пригляднее. Гальку мы знаем сызмальства, у нас перед глазами росла — не ошибемся. Женитьба должна встряхнуть Егора, а то совсем пропадет. Корову опять заведем, в огороде посадим всякую овощь, как люди».
Прежний хозяйственный задор начал бередить Василия Капитоновича. Судьба не миловала его, кажется, совсем уж сбила с ног, но он не хотел поддаваться ей. Сейчас, когда было найдено верное средство поправить дела, его удручала нерешительность сына. Упустит момент, потом покается.
За спиной пощипывала сочившаяся из трещин куба вода, звонко порскали разгоревшиеся дрова; в бане набиралось тепло, вытесняя стылый плесенный запах. «Сейчас попаримся, разопьем чекушку, авось понятливей станет, — воодушевлялся Василий Капитонович. — Как-нибудь сладим сватовство».
За ночь подморозило. Егор с минуту постоял на крыльце, жадно вдыхая колкий воздух, и направился по наледеневшей тропке к Тарантиным; собственные шаги казались ему оглушительными. В избу не пришлось подниматься: Галина сбежала открывать двери. Она с некоторым удивлением задержала взгляд на его лице, наверно, не привыкла видеть таким чисто выбритым.
— Здорово ночевали! — сказал он. — Не съездишь ли по сено, остатки после стогов подобрать? Понимаешь, овец нечем кормить.
— А кто еще? Одной-то несподручно по такой дороге.
— Я сам помогу. Ты собирайся, пока лошадь запрягаю.
Минут через пятнадцать они выехали из конюшенного прогона к Портомоям и повернули вдоль реки. Розвальни шуршали полозьями, будто по песку, мерин иногда оступался, проваливаясь в наст. Из бора навстречу им торопливо всплыло огромное багряное солнце, розово осветился, как бы потеплел разом ольховник, раздвинулась ясная даль заречья.
Егор держал вожжи, Галина сидела слева, чуть позади, обыденно шелушила подсолнечные семечки, не подозревая о его намерениях. Может быть, потому что они с детства были на виду друг у друга, Егор привык относиться к ней без всякого интереса и теперь присматривался не то чтобы оценивающе, просто не мог представить, что она может стать ему женой. Лицо у нее скуластое, обветревшее, нос кнопочкой, если и есть что привлекательного, так это голубые, с глубоко запавшей грустинкой глаза. Никогда прежде они не испытывали чувства, похожего на взаимность, поэтому предстоящее объяснение казалось Егору странным, но в то же время понимал, что и отец прав: нельзя дольше жить так.
— Семечек хочешь? — Галина протянула ему горсть.
— У меня на это мелюзговое занятие терпения не хватает.
— Вчера у Соборновых долго сидели, в карты играли. Чего не приходил?
— После бани что-то поленился.
— Серега Карпухин с Павлом Евсеночкиным вспоминали тебя, дескать, втроем сыграть бы в «козла» против баб. Дедушку Соборнова взяли в напарники, тот карты видит плохо, ну мы их и посадили пять раз подряд.
За березовыми перелесками кто-то бахнул из ружья, выстрел обвальным гулом прокатился над поймой. Стая тетеревов пронеслась прямо над подводой.
— Там бы и токовали за рекой, так вылетают, глупые, на поле, — сказала Галина. — Скоро Песома лед взломит, совсем на тот берег не переберешься. Наша Зинка уж в школу не пошла, на каникулы распустили.
Передвигаясь от остожья к остожью, они подбирали сено, порядочно набралось — Галина принимала на возу, Егор подавал вилами. Разговаривали все по пустякам, а к главному не подступались. «Самое удобное время сейчас, пока с глазу на глаз: отрубил — да и в шапку». Он поочесал воз и, старательно сгребая последний навильник, сказал без всяких подготовительных намеков:
— Слушай, Галь, иди к нам жить. Болыпухой будешь, я тебя не обижу.
Слова эти застали ее врасплох, она давно уже свыклась с мыслью, что придется век вековать одной, и потому недоверчиво глянула на Егора; на какое-то мгновение к ее лицу прихлынула кровь, словно бы он предложил что-то постыдное.
«Что это он надумал вдруг? Как ответить? — растерянно соображала Галина. — Не шутя, всерьез спрашивает. Господи, как быть-то?»
У Егора некстати прорвался кашель, наверно, от сенной трухи запершило в горле. Тотчас полез в карман за куревом. Когда кашель унялся, добавил:
