— Совершенно верно, товарищ Коротков. — Польщенный памятливостью секретаря и одновременно оробевший Пичугин суетливо привстал.
— Помню, при Лопатине вы еще работали.
— С самого начала колхоза нахожусь в конторе.
— Неужели?!
— Без всякого сумления. Вот Леонидовна не даст соврать.
Зная, насколько переменчивы были в эти годы судьбы людей, Коротков с искренним удивлением задержал взгляд на Пичугине, как будто перед ним стоял неказистый с виду, но сказочно неодолимый мужичонка.
— Видишь, Наталья Леонидовна! А ты сетуешь, немного повеселел Коротков. — С таким счетоводом не пропадешь.
Шурша плащом, размашисто шагнул за порог. Под окнами взревела машина.
— Крут мужик, — молвил Тихон Фомич, принимая прежнюю позу за столом и бесцельно передвигая с места на место амбарные книги, счеты, чернильницу, словно сомневаясь в надежности своего рабочего места.
— Чем кормить-то ребят? Акромя молока, у нас ничего нет, — призадумалась Наталья Леонидовна.
— Как всегда, надежа на картошку. Потом придется барашка убрать, потому что без приварка какая кормежка.
— Ты, Тихон Фомич, подготовь выписки, а я побегу насчет избы договариваться.
Наталья Леонидовна вышла на улицу, с беспокойством посмотрела на небо, кажется, начинает высоко подбирать облачка, хоть бы дождя-то не было. Рано заосенило, уже лист с березы срывается. «На Пичугина подивился. Чай, в конторе-то сидеть не мешки ворочать, — продолжая разговор с Коротковым, рассуждала она. — Я вот всю войну бригадирствовала, потом в председатели сунули, не смогла отказаться. Что за характер дурацкий! Тут мужику надо, и то не всякому, у которого нервы покрепче».
Верушка Карпухина обрадовалась: их класс, шестой «А», направили теребить лен в свое Шумилино. Антон Петрович, классный руководитель, намерил каждому по восемь шагов в ширину, пробрел броды и завязал на углах узелки из льна. Норма одинаковая для всех, а силы у всех разные. Вон Колька Соколов или Пашка Давыдов, эти быстрее всех метут, потому что здоровяки, года на два старше других — вечные второгодники. Попробуй за ними угонись.
У Верушки силенки в руках мало, теребит старательно, не разгибая спины, да медленно подается. Надо еще скручивать снопы перевяслами и составлять их в бабки. Ладони горят от заноз, дергаешь-дергаешь, как черта за волосы, этот нескончаемый лен — целое Болотовское поле, до самого лесу. Одолеть бы свою-то кулигу.
Кто выполнил задание, уходит. Учитель тоже ушел в деревню распорядиться насчет ужина и ночлега. Солнце падает к лесу, тень от придорожной елки, вытянувшись, догнала Верушку. Вдвоем они остались со Степкой Рыжиковым. Фамилия у Степки такая, что напрашивается на прозвище, а он почти и не рыжий, только конопушек, может быть, многовато на добром широкоротом лице. Связал последний сноп, торжествующе улыбнулся и предложил:
— Давай помогу.
— Не надо. У меня дом рядом, сама успею управиться, — упрямо отказалась она, с надеждой глянув при этом на синий дымок над кузницей, где ковал отец. Не видит, да и ему ли месить грязь своей деревянной ходулей.
Степка не послушался, начал было помогать, во Верушка уже сердито тронула его за рукав, как будто он оскорбил ее:
— Я сказала, уходи!
— И уйду, легче, что ли, от этого? — Застенчиво поежил плечами и побрел к дороге. Жил он в соседней деревне, Савине.
Выпроводила с полосы Степку, а у самой навернулись слезы отчаяния и бессилия. Руки ломит, как избитые, спина затекла. Однако продолжала теребить казавшийся совсем неподатливым лен, пока не услышала позади голос матери:
— Верушка, ты чего, милая моя, тут одна-то бьешься?
— Да-а, Антон Петрович велел но-орму выполнить!
— Что он, черт толстолобый, всех под одну гребенку уравнял? Али не видит, кому сколько лет?
И от обиды за свою беспомощность, и от материного заступничества и стыда перед ней у Верушки хлынули неутешные слезы. Худенькие плечики остро приподнялись, испачканное землей личико исказилось — бледненькая, нисколько не загорела за лето. Варвара Яковлевна смотрела на дочку, и сердце сжималось от жалости. Если бы не война, наверно бы, выросла покрепче: велика ли она тогда была. Нынче весной шли они с Зинкой Тарантиной из школы, скинули валенки с галошами — да босиком через Чижовский овраг по ледяной воде. Зинка хоть бы чихнула, а Верушка все каникулы пролежала в постели и учебных дней прихватила.
— Не плачь, милая, сейчас я скоренько похватаю. Ступай домой.
Верушка осталась. Видя, как проворно работает мать, помаленьку успокоилась. Хорошо, надежно, когда она рядом. Закончив дело, тут же, прямо на меже, вынула все занозы из Верушкиных ладоней: от прикосновений ее рук они, казалось, стали меньше болеть.
Домой пошли вместе. Мать продолжала поругивать учителя. Верушка со стыдом и робостью думала о том, что завтра снова придется выйти в поле. К счастью, ребята не видели ее слез. И ничего не придумаешь, чтобы не отстать от других, потому что силы в руках не прибавится. Почему же Степка-то так долго теребил? И вдруг ее осенило: нарочно задержался, из-за нее. Не надо было его прогонять, он добрый.
