И наверное, она простояла бы здесь до полночи, если бы не пошел дождь. Только теперь заметила, что стало совсем темно, что небо разделилось на две половины: матово-светлую, медленно остывающую после зноя, и аспидную, словно залитую чернилами. Дождь усиливался, так что даже ветла не могла спасти от него, но Татьяна молила настоящего ливня, невиданной грозы, призывала к себе в союзники все силы небесные, словно они могли наказать Сергея. Она и сама вымокла до нитки, но не бежала к дому, а шла шагом, подставляя дождю лицо и веруя, что он смоет с души тревогу, исцелит…
Встретились через два дня, в самый ранний утренний час. Татьяна шла на покос — своя косьба всегда либо до свету, либо потемну, — шла заулком мимо Карпухиных. Андрей Александрович уже сидел у крыльца перед чурбаком с «бабкой», как трудолюбивый дятел, тюкал молотком косу. Приветливо кивнул головой:
— Побежала помахаться? Хорошее дело. Наш косец тоже сбирается.
Стала закрывать за собой ворота, услышала голос Сергея:
— Таня, подожди, я сейчас!
Не остановилась, даже не обернулась. Вот уж позади торопливое дыхание Сергея, поравнялся, попридержал за руку — она отдернула ее, будто обожглась.
— Что с тобой? — спросил он, хотя все понял, покраснел, чувствуя, как горячо прихлынула к лицу кровь. Еще раз попытался остановить ее:
— Не трогай меня!
Посторонилась, удивленно вскинула тонкие, вразлет, брови, с молчаливым укором уставилась на Сергея — взглядом так и просвечивает, будто бы все-все ей ведомо.
— Чего такая сердитая?
— Хватит простачком прикидываться. Нам больше не о чем разговаривать. — Карие глаза ее густо потемнели от обиды. Решительно зашагала дальше.
— Таня! — растерявшись, окликнул Сергей.
Не обернулась, только упрямей попригнула голову, повязанную белым платком. С какой-то нарочитой торопливостью била коленками подол голубенького ситцевого платья: на плече — коса, в свободной руке — берестяной налопатошник с лопаткой. Стоило Сергею поравняться с ней, как порывисто прибавляла шагу, дескать, и не подступай близко. Так и шли в угонку друг за другом до самого покоса.
Татьяна тотчас же наспех почикала лопаткой косу, принялась со злостью подхлестывать траву.
— Слушай, нельзя же так, в конце концов! — возмутился Сергей, раздраженный ее непреклонностью. — Чего особенного-то случилось? Ну, сходил с Колькой в Ефремово, так, за компанию… не всерьез же все это…
— Теперь можешь и без Кольки бегать туда хоть каждый вечер.
— Брось чепуху-то выдумывать!
Он хотел взять ее за плечи, она испуганно попятилась, в узких глазах ее сверкнули такие молнии, что Сергей невольно замер на месте.
— Не смей меня трогать! Ненавижу! Так вот и полосану косой!
Она и в самом деле с какой-то беспощадной решимостью замахнулась косой; губы нервно дергались, тонкие ноздри дрожали, и все лицо выражало боль, гнев и страдание. И Сергей понял, что не перемочь ей себя в эту минуту, лучше отступить, не доводя дело до крайности. Зашагал к своей пожне, оставляя темный след на траве; тоже принялся рубить косой, словно сражался с неодолимой нечистью, хотел освободиться от нее, умотать себя работой до бесчувствия, до забывчивости. Стряхивая с себя росу, никли под жалом косы метелки лисохвоста и ежовника, солнечные ромашки и беззвучные колокольчики, белые зонтики дягиля и золотые блестки лютика, а коса плескалась и плескалась в траве хищной щукой.
За ивняком переговаривались Федор Тарантин с Евстольей Куликовой, голоса их были отчетливы:
— Смотри-ка, сколько ты намахал, когда только успеваешь? — спрашивала Евстолья.
— Када люди спят. У меня, девка, сон никудышный: проснулся я — еще серенький светок в окнах. Надо ухватывать такие красные деньки, как говорится, заря золотом осыплет. Люблю косить, особенно на реке — не ушел бы.
— Да уж чего хорошего? Комарье поедом ест. У тебя, поди, средство какое-нибудь?
— Мое средство завсегда при мне. Не хочешь ли, и тебе сверну цигарку? Хе-хе!
Можно было представить, как Федор, присев на корточки и прилепив к нижней губе обрывок газеты, берет из жестяной банки щепоть махорки, чтобы тщательно собрать ее с залоснившейся от косья ладони. Вот и дымок от первой затяжки бойко толкнулся над кустами и повис, нехотя растворяясь в ясном воздухе.
— Да, нельзя проспать такое утречко, — продолжал Тарантин, видимо, любуясь рекой. — Дает бог благодати: не наглядишься, не надышишься.
