Войдя в горницу, Дмитрий уже набрал в грудь воздуха, но говорить ему не дали. Сильные горячие руки обхватили шею, сочные губы запечатали его онемевшие уста жадным поцелуем.
Опомнились глубокой ночью.
— Ну, все, ступай, завтра приходи, — промолвила Умила.
Пытаясь унять вновь разливавшийся по всему телу жар, Дмитрий глухо проговорил:
— А ведь я тебя сватать шел!
Увидев радостное изумление в ее глазах, поспешно исправился:
— Брат мой, дьякон Герасим, хочет тебя в жены. Люба ты ему…
И тут же смолк, оглушенный ее хохотом. Умила смеялась звонко, по-девичьи, запрокидывая голову и всплескивая обнаженными руками.
— Меня многие сватали, но чтобы этак вот!
Отсмеявшись, стала серьезной.
— А я было подумала, что ты меня за себя зовешь. Да только не пошла бы. Ты еще молоденек, а мы, бабы, быстро отцветаем.
— Так что передать брату? — отводя глаза, переспросил Дмитрий.
Умила долго молчала, потом со вздохом ответила:
— Отец Герасим мне тоже к сердцу пришелся. Я на его проповеди всегда хожу. Златоуст! И душа у него добрая. Да и устала я одной куковать.
— Так ты согласна? — спросил Дмитрий.
Закручивая волосы жгутом, Умила молча кивнула.
— А как же мы с тобой? — упавшим голосом вымолвил Дмитрий.
— А никак, миленький, — ласково молвила вдова. — Буду я отцу Герасиму верной подружией[22].
Увидев горестное лицо Дмитрия, шепнула:
— Ну разве что остатний разочек…
Получив согласие невесты, окрыленный отец Герасим направился к владыке Геннадию просить разрешения на второй брак. Вернулся мрачнее тучи.
— Отказал? — ахнул Дмитрий.
— Уговаривал монашеский постриг принять, — скупо ответил Герасим. — Обещал в игумены вывести. А я ему отвечаю: не могу в монастырь, потому как у монаха сердце должно быть ни к чему не привязано.
— А он?
— Говорит: ежели тебе разрешу двоебрачие, завтра ко мне все прочие вдовцы потянутся. Прихожане скажут: раз попы апостольское правило нарушают, то и молитвы их до Господа не дойдут.
— А ты?
— Сказал, что слагаю с себя сан.
— Пресвятая Богородица! — ахнул Дмитрий. — Как же ты без церкви?
— Тяжко будет, — признал Герасим. — А хуже всего, что проповедовать больше не смогу. Спасибо владыке, что позволил остаться софийским библиотекарем. Жалованье скудное, но зато при книгах.
…Венчали молодых в церкви Апостола Филиппа по особому чину для двоебрачных. Чтобы не плодить сплетен, венчались ночью, за закрытыми дверьми. Герасим сиял счастьем, он будто сбросил десяток лет, Умила была чудо как хороша в свадебном наряде.
— Имаешь ли, раб Божий Герасим, произведение благое и непринужденное, и крепку мысль пояти себе в жены сию Умилу, юже зде пред собою видишь? — вопрошал священник.
— Имаю, честной отче, — отвечал Герасим.
— А ты, раба Божия Умила?
— Имаю, честной отче! — отвечала Умила.
Свадебного застолья тоже не было. Просто посидели втроем за столом, выпили вина. Прощаясь, Дмитрий поймал на себе благодарный взгляд брата и ласково-сочувственный взор Умилы. Чтобы не выдать себя, Дмитрий быстро вышел за порог. Шагая по ночной улице, едва сдерживал рыдания. Винить было некого, он сам отдал брату свою первую любовь. И как знать, возможно, и последнюю…
Наутро прискакал гонец из Москвы. Великий князь срочно затребовал Аристотеля Фиораванти в столицу. Вместе с зодчим покинул Новгород и Дмитрий Герасимов.
Смяла нашу веру жизнь сия.
В июле 1484 года по утопавшей в знойном мареве молдавской степи возвращался на родину московский посол Федор Васильевич Курицын. Два года, проведенные при дворе венгерского короля, изменили думного дьяка до неузнаваемости. Туда ехал степенный московский боярин в долгополом кафтане и горлатной шапке, назад возвращался постриженный по последней моде европеец в камзоле дорогого сукна. Но еще разительнее была внутренняя перемена, происшедшая с думным дьяком, и в этой перемене не последнюю роль сыграл человек, сидевший с ним сейчас в одной карете. То был королевский астролог Мартин Былица.
Их первая встреча случилась на аудиенции у короля Матиаса Корвина, во время которой русский посол от имени своего государя предложил союз против общего недруга — польско-литовского короля Казимира. Тогда Курицын обратил внимание на присутствовавшего в королевской свите мужчину лет пятидесяти в черной мантии и остроконечном звездчатом колпаке, который что-то шептал на ухо королю Матиасу. Выслушав астролога, король попросил время на размышление, а пока предложил Курицыну воспользоваться гостеприимством его столицы.
