Радомир мучался, учил язык, копил доллары. Мечтал привезти в страну, обещавшую исполнение материальных желаний – особенно тем, кто молод, – своих сыновей, высоких, стройных, наделенных яркой красотой, и жену, которая годами выбивалась из сил, чтобы прокормить детей, гнала самогон и ткала ковры с мотивами родного Косова. Он получил фотографию Ненада с торжества по случаю вручения диплома врача и увидел рядом с ним, красавцем с синими глазами и буйной черной шевелюрой, сгорбленную старушку с седыми волосами, выбившимися из-под черного платка. Радомир не мог узнать эту женщину, но предположил, что это его Даница. Она не посылала ему снимков ни с дней рождения Ненада, ни из школы. Это было не принято в ее городе, им не хватало денег даже на хлеб, не то что на фотоаппарат. Эта привилегия была достоянием меньшинства. Фотоаппараты привозили из-за границы. Когда Ненад получил диплом, они пошли к известному белградскому фотографу. Впервые Даница увидела фотографа – за аппаратом, покрытым черной тканью. Тот предварительно выбрал позу для съемки: она сидит, сын с дипломом в руке стоит над ней. На стене висел портрет Тито, который она тщетно просила снять. Ее муж, капитан королевской армии в изгнании, не мог слышать имени Броз Тито, захватившего власть на его родине, каково же ему было увидеть ненавистную физиономию на фотографии сына. Она помнила статью мужа в попавшей к ней эмигрантской газете:
«Броз не наш человек, он неизвестный чужак, неверующий, не чтит историю нашего народа, монастыри и церкви, даже мечети и синагоги, не связан с нашей родной землей. Поэтому ему легко сажать за решетку и убивать всех, кто против его диктатуры и атеизма. Вернись я на родину, его удбисты[1] меня бы прикончили, а ведь нет и дня, чтоб я не думал о своей семье, о том, как страдает мой сын. Неужели это называется – свободная, передовая страна, притом что в ней всего одна политическая партия, а население делится на граждан первого и второго сорта, – страна, для которой свои – только крестьяне, рабочие и благонамеренная интеллигенция?»
Радомир смотрел на черно-белую фотографию, присланную в одном из редких писем. Увеличил ее, вставил в рамку и повесил на стену – чтобы из постели или с кресла любоваться на сына – «принца».
– Неужели это измученное лицо старухи – лицо моей жены Даницы, некогда красавицы, знаменитой в наших краях? – сказал он, краснея перед друзьями. – Господи, не знаю, как бы я лег с ней в постель!
Приводя к себе женщин, он убирал драгоценную фотографию. Ему было стыдно, что здесь, перед сыном-врачом и многострадальной супругой, он удовлетворяет свой животный инстинкт – грешное вожделение без любви. Он не хотел, чтобы эти женщины своими взглядами и вопросами оскверняли то, что для него свято, единственно близко и в Америке, и вообще в жизни.
