– Ты пришел ко мне потому, что понял – это дело тебе не по зубам! – На этот раз в голосе китаянки звучало плохо скрытое торжество. – Ладно, раз уж ты пришел – посиди и подожди. Наш разговор не предназначен для посторонних ушей.
Она хлопнула в ладоши, и тут же из-за расписанной драконами ширмы выбежала молодая тоненькая китаянка в длинном платье из лилового шелка.
– Подай нашему гостю чай! – распорядилась хозяйка. – Ты ведь пьешь молочный улун?
– Ты все помнишь, госпожа.
Девушка снова убежала за ширму, а хозяйка протянула руку маникюрше и застыла. Взгляд ее затуманился, как будто она смотрела на что-то, видимое только ей.
Девушка принесла гостю чай – красивую чашку тонкого фарфора на лаковом подносике.
Он стал пить его мелкими глотками, дожидаясь, пока госпожа Сяо освободится.
Наконец маникюрша закончила свою работу, собрала инструменты, поднялась.
– Придешь во вторник! – приказала ей хозяйка. – Деньги получи у Мэй Ланя.
Маникюрша безмолвно скрылась за ширмой. Госпожа Сяо повернулась к гостю.
– Говоришь, могущественные силы? – произнесла своим мелодичным голосом. – Ладно, поглядим, что это за силы…
Она снова хлопнула в ладоши – и опять из-за ширмы появилась та же тоненькая девушка в лиловом платье. Госпожа Сяо что-то приказала ей по-китайски. Девушка почтительно поклонилась, что-то ответила вполголоса и убежала.
Не прошло и минуты, как она снова вернулась, катя перед собой столик из лакированного дерева на колесиках. На этом столике были составлены флаконы и баночки из расписного фарфора и хрусталя, лаковые коробочки и маленькие шкатулки. Отдельно лежали два ручных зеркала в старинной серебряной оправе. Все вместе это отдаленно напоминало рабочий столик косметолога.
– Подойди! – приказала госпожа Сяо своему гостю.
Голос ее был по-прежнему мелодичным, но в нем прозвучала такая властная интонация, что не подчиниться ему было невозможно. Мужчина встал и подошел к креслу хозяйки.
– На колени! – приказала китаянка.
Белесые глаза полыхнули из-под капюшона мрачным огнем, но столкнулись с непроницаемым, холодным взглядом госпожи Сяо, и погасли, как раскаленный уголь, упавший в темную недвижную воду, а мужчина послушно опустился на колени.
Китаянка взяла в левую руку одну из лаковых коробочек, в правую – шелковый платок и, обмакнув кончик платка в коробочку, легким движением нанесла на лицо своего гостя какой-то знак. Затем поставила лаковую коробочку на столик, вместо нее взяла хрустальный флакон, отвинтила притертую крышку и брызнула из флакона на тот же платок. В комнате поплыл сладковатый, тяжелый, неприятный, пожалуй что даже, тошнотворный запах, запах перезрелых плодов, прелых листьев, запах гниющих цветов…
Этим платком госпожа Сяо обтерла лицо своего гостя. Он вздрогнул от отвращения, но сумел сдержаться. Его реакция, однако, не укрылась от глаз китаянки.
– Это неприятно, – проговорила она, – это неприятно, но необходимо. Этот состав убережет тебя от опасности, которая подстерегает за линией перехода. От опасности, которая скрывается за гранью тьмы и света, за гранью жизни и смерти.
– Я понимаю, госпожа, – едва слышно проговорил мужчина. – Я все понимаю…
Китаянка тем временем зажгла на своем столике две тонкие черные свечи в старинном бронзовом подсвечнике, затем подняла голову и дунула на освещавший комнату потолочный галогеновый светильник – и этот светильник погас, как свечка на праздничном торте, задутая малолетним именинником.
В комнате воцарилась темнота, раздвигаемая только неровным, бледным светом черных свечей. В неровном, таинственном свете этих свечей лицо госпожи Сяо светилось, как фарфоровая маска. Неживая театральная маска, лишенная выражения, лишенная возраста, лишенная собственных свойств. По углам в темноте зашевелились, заклубились еще более темные сгустки, как живые существа с многочисленными скользкими щупальцами.
Госпожа Сяо взяла одно из ручных зеркал, поднесла его к лицу гостя, проговорила тем же властным голосом:
– Смотри!
Человек в капюшоне взглянул в зеркало.
В первое мгновение он увидел то же, что обычно видел в зеркале, – темный овал под низко опущенным капюшоном и два белесых, тускло светящихся глаза. Но потом что-то случилось с его отражением, оно проступило, как проступает фотография в проявителе, – бледное, изуродованное шрамами лицо, на лбу светился нанесенный шелковым платком иероглиф.
И едва человек в капюшоне различил этот иероглиф – как его отражение исчезло, растворилось. Теперь вместо него в зеркале была видна комната заброшенного дома, скудно освещенная неверным светом убывающей луны.
В следующую секунду человек в капюшоне оказался в этой комнате, словно ручное зеркало в серебряной оправе поглотило его, превратило в отражение.
Теперь он стоял на коленях посреди пустой комнаты.
Каким-то шестым чувством он понял, что эта комната находится вне нашего мира, вне какого-либо мира, между мирами, между жизнью и смертью.
Сквозь рассохшиеся доски пола пробивалась трава, по стенам пробегали какие-то крошечные существа – то ли насекомые, то ли жители иного мира.
Вдруг в дальнем углу комнаты послышался шорох.
