– Таня? Витя? Уже проснулись? Ну и горазды вы спать, молодые люди! Полдень на дворе! Чарлик возле дверей спальни все утро крутился, все норовил к вам прошмыгнуть, пришлось изолировать озорника на балконе с косточкой. Надеюсь, часа через два только догрызет, иначе плакала моя примерка. Так что располагайтесь, завтракайте спокойно, потом Максима на помощь позову.
– Зы… здравствуйте, – не то сипит, а не то пищит Коломбина на приветствие хозяйки, ошалело уставившись распахнутым взглядом на замершую возле матери с плечиками в руках девчонку. Едва прикрывшую тканью обнаженную грудь, ни мало не смутившуюся при виде нас.
Олю. Ну, конечно. Еще две стоят рядом в одном нижнем белье. Слава Богу, остальные четверо одеты.
– Привет, Витя! – машет рукой Оля, не замечая вскинувшегося взгляда матери, кокетливо вздергивая накрученную головку. – Как дела?
И я отвечаю, как отвечал много раз до этого, и не только ей:
– Спасибо, малыш. Отлично. – Но тут же затыкаюсь, словно схлопотавший затрещину малец, заметив, как строго стрельнул в мою сторону взгляд Карловны, и тугой струной натянулась у Колючки спина.
Да уж, Рыжий, ну ты и лопухнулся!
С ума сойти! До сих пор не верю, что уступила Бамперу! Однако, сила слова важнее собственных страхов, как ни крути, а я сама виновата, что оказалась этим днем в квартире парня на его условиях, и вот теперь стою с ним рядом в просторной кухне-студии перед великолепной женщиной, в халате с плеча ее сына, не зная, куда деть глаза. То ли от стыда за свой внешний вид, а то ли от вида полуголых девчонок, вогнавших меня в ступор полным отсутствием смущения при виде Рыжего.
– Зы… здравствуйте.
– Здравствуй, Таня.
– Привет, Витя! Как дела? – машет Рыжему какая-то красивая девчонка, прикрывшая грудь тонким прозрачным топом, ни капли не скрывающим ее прелести, и прежде чем он отвечает, я узнаю в ней ту самую блондинку, с которой он был на свадьбе Женьки и Люкова. Которую прилюдно тискал у машины свадебного кортежа.
Ничего себе! Вот это сюрприз! Но почему сейчас она так довольно таращится на него, как будто бы он один? Или я так неприметно выгляжу на фоне полуголого широкоплечего парня, поленившегося как следует натянуть брюки на бедра? Лениво демонстрирующего всем присутствующим свой идеальный пресс и игру крепкого бицепса на моем плече?
– Спасибо, малыш. Отлично.
Видимо, да. Вот же козел! К чему тогда этот цирк? Мог бы и ее попросить отыграть роль девушки, раз уж она ему так нравится! И лифчик бы снимать не пришлось, и яичницей с ветчиной кормить! Обошлись бы огурчиком и минералкой, – похоже, эта фифа капусту и шпинат совсем не жалует.
Я напрягаюсь, отворачиваясь от Рыжего, не желая участвовать в спектакле «Малыш и Бампер» (хватит с меня «Коломбина и Рыжий»), и вдруг чувствую, как рука Артемьева медленно ползет по моей спине. Огладив до поясницы, возвращается на шею, притягивая ближе, а губы легко касаются виска, пока я оторопело замираю на месте от такого смелого, даже собственнического прикосновения. Открытого всем взглядам.
Да, этот спектакль ему удается куда лучше, чем мне.
– Да ладно тебе, Колючка, – тихо на ухо. – Я просто забыл ее имя.
И уже с улыбкой приветствуя всех:
– Привет, Ма! Привет, девочки! Знакомьтесь – моя Таня! Прошу любить и жаловать! Не возражаете, если мы слегка перекусим в вашем обществе? Не знаю, как вы, а мы за ночь страшно проголодались, правда, Тань?.. Ну, проходи, моя колючая радость, садись. Вот сюда. Что тебе предложить? Кофе, чай?
В кухне узкая барная стойка и широкий обеденный стол на двенадцать персон. Все очень стильно и дорого: из дерева, мрамора и стекла. Из панорамных окон льется солнечный свет, красиво освещая небольшой подиум с девушками, зеркала, хромированные кронштейны с готовой одеждой… Расцвечивая осенним золотом длинные волосы матери Бампера.
Он подводит меня к столу и отодвигает стул. Легко усаживает на него, все это время не переставая касаться шеи. Остановившись за спиной, поглаживает горло, ключицы, играет с волосами, все дальше и дальше забираясь пальцами под воротник… А у меня в ушах продолжает звучать уверенно произнесенное им «Моя Таня». Как будто все это очень серьезно для Рыжего. Или мне так только кажется? После Вовкиного трусливого и осторожного: «Ну вот, мам, пап, мы приехали», – сказанного еле слышно в удивленные лица родителей. И куда решительнее мне: «Ты только не пугай их сильно, хорошо? Они и так не в восторге от того, что мы вместе. Ты же знаешь…»
Знаю. А потому не понимаю, как можно так легко играть словами? Мнимыми чувствами? Жестами, в конце концов? Даже преследуя цель? Это как театр, а я, каким бы трагикомиком в юбке ни была для Рыжего, – актриса никудышная. Это все равно, что назвать его при знакомстве с отцом «Мой Рыжий».
Мой Рыжий. Только мой.
О, Господи!
