– Мне кажется, или кто-то из нас троих спешит? – напоминает Гарик, и Рыжий, словно очнувшись, завершает дело. Еще раз тронув прядь у самой шеи, убирает руку, оставляя меня и после пребывать под властью его прикосновения. Такого нежного, осторожного и вместе с тем мужского, что хочется снова и снова чувствовать его на своей коже.
Это больше не похоже на игру или договоренность. Это похоже на прыжок с высоты навстречу друг другу, когда сердце, остановившись на долгий-долгий удар, бьется с такой силой, что задыхаешься от нехватки воздуха, но все равно прервать полет не можешь. Потому что он смел и восхитителен, и пробуждает внутри такие чувства, о существовании которых раньше не знал.
Лицо Артемьева сосредоточено, сейчас на нем нет места улыбке. Гарик что-то говорит, о чем-то просит, но слова проходят мимо нас, не касаясь ни смыслом, ни звучанием, лишь досадливым эхом… и пальцы Рыжего вновь на моей шее, притянуты желанием неодолимой силы и, кажется, сводят с ума, напрочь отключая сознание. Поглаживают плечи, медленно будоража кожу, заставляя меня хотеть, чтобы им на смену пришли губы, а на смену шее – грудь. Потому что он знает, потому что умеет, потому что чувствует. Невероятно действует на меня.
Чувствительность зашкаливает так, как будто меня угостили афродозиаком. Но разве это возможно? Что в этом парне такого, что мне мало смотреть на него, мало ощущать присутствие рядом. Хочется брать и владеть, на весь мир заявляя на него права. Иначе задохнешься от боли и разочарования. Рассыплешься от страха, что можешь потерять. Что его не будет рядом. Потому что я и сама не заметила, как стала нуждаться в нем. Нуждаться в наглом, несносном Рыжем, выставившем красноволосого маэстро за дверь. С какой-то особенной хрипотцой в севшем голосе вручившего мне в руки пакет.
– Поздравляю, Гарик отлично справился. Пора одеваться. Надень это.
– Что здесь?
– Белье.
– Шутишь? Я не совсем раздета, мы так не договаривались. И я не просила… Точнее просила, но только платье.
Кажется, я краснею.
– Не спорь со мной. Я испортил достаточно твоих вещей, чтобы позволить себе купить новые. И еще чулки. В этих пакетах – туфли и платье. И лучше я подожду за дверью, Коломбина, иначе чувствую: никуда мы с тобой не поедем. Справишься?
Он правильно сомневается, и я спешу ответить:
– Конечно. Но… чулки? – Поднимаю на него растерянный взгляд, все еще надеясь, что он шутит.
Не шутит. Продолжает смотреть серьезно, вдыхая тяжелый воздух сквозь сухие губы.
– Чулки, моя девочка. Шелковые. Тонкой венской работы, тебе понравятся.
– Думаешь, стоит? Я никогда не носила подобные вещи.
– Однажды все бывает впервые. Поверь, Коломбина, это придаст тебе смелости, я знаю, о чем говорю.
Не сомневаюсь. Верю безоговорочно, но, наверно, все равно смотрю с сомнением, потому что он вдруг уточняет:
– Во всяком случае, уж точно поможет избежать мозолей.
Хм. Не знаю. Видимо так. Но когда надеваю их вслед за бельем, – тончайшие, в тон коже, почти невесомые… я замираю сраженная наповал атласной красотой шелка на своих ногах. Мозоли от новых туфель – совершенно точно последнее, о чем я думаю.
Белье дорогое и почти прозрачное. Цвета светлого кружевного шампань. На моей смуглой коже оно смотрится очень женственно, как и чулки. Подобную красоту я надела впервые в жизни и сейчас поворачиваюсь к зеркалу в полный рост, чтобы встретить свое отражение новым взглядом. Полным неуверенности и надежды. А еще благодарности к Рыжему, за его вкус и участие, за то, что у него получается, получается преобразить Коломбину так, как никогда бы не удалось ей самой.
Клянусь, каких бы денег мое преображение ему ни стоило, я обязательно все верну!
Я смотрю на себя, смотрю и не верю, что темноволосая девушка передо мной – отнюдь не незнакомка. Что это я! А ведь еще предстоит надеть платье! Но… неужели у меня всегда была такая тонкая талия и красивая грудь? Такие гладкие, округлые бедра? Даже глаза – всегда темные и выразительные – сейчас сияют особенным блеском под легким жемчугом теней и длинными ресницами. А губы – мягкие и соблазнительные, кажется, принадлежат какой-нибудь роковой красотке, а вовсе не мне. Я не могу удержаться и улыбаюсь своему отражению. Покорившему меня собственной откровенной женственностью. Улыбаюсь, улыбаюсь и совсем не слышу голоса Рыжего, окликнувшего меня из-за двери.
– Таня, ну как ты? Уже оделась?
Он заглядывает в комнату и тут же громко чертыхается, наткнувшись на мою голую спину и темный взгляд, встретивший его из глубины зеркала.
– Черт! – повторяет несколько раз, порываясь шагнуть назад, но так и остается стоять, краснея на скулах горячим румянцем, играя желваками, освобождая воротник от давления тугих пуговиц, но не опуская глаз. Не отводя блестящего взгляда. Я вижу, как он скользит им по моим ногам, останавливая на ажурных резинках чулок, мягко обхвативших верхнюю часть бедра под полуобнаженными ягодицами… И неожиданно такое искренне-изумленное:
– Что? Ты улыбаешься?!
– Да, – просто отвечаю я, потому что прятаться поздно, и потому что он вряд ли способен сейчас уйти.
