Еще с Турии Крсто носил длинную, потрепанную шубу. Она была такой длинной, что он то и дело спотыкался. Когда мы располагались лагерем у Полицы, на его коленях появились странные крупные нарывы. Брюки, прилипая к телу, вызывали у него страшную боль при каждом шаге. Иногда бойцы злословили в его адрес. В их невеселых шутках кроме горечи, порожденной голодом и усталостью, было еще что-то от крестьянской озлобленности на грамотного человека: «Эге, браток, винтовка все-таки тяжелее, чем книжки и скрипка!»
Когда мы меньше месяца назад добрались до Беласицы, его, как и всех нас, охватила грусть при расставании с Бераном и родной долиной Лима. Чтобы скрыть эту свою «слабость», он начал мечтать вслух, как мы вскоре захватим у итальянцев в Плевле тяжелую артиллерию и пойдем освобождать город за городом всю Черногорию, а затем отправимся на помощь партизанам Сербии, Боснии — всюду, где будем нужны.
Страстный мечтатель и боец, он умел, как ребенок, безудержу фантазировать, но его фантазии окрыляли людей.
Помню, после почти бессонной ночи в лесах под Полицей бойцы роты, продрогшие от сырости, направились на ближайшую лужайку согреться на утреннем солнце. Это было накануне падения нашей свободной территории. Тогда еще никто из нас не знал, когда наши роты и группы, разбросанные по горам и отдаленным селам, вновь сойдутся вместе, когда и как они продолжат борьбу.
Мы приводили себя в порядок всего несколько дней. После возвращения итальянцев в Беран некоторых бойцов охватила растерянность, которая порой граничила с раскаянием в том, что они присоединились к восставшим.
И вот этих озябших, голодных, плохо одетых бойцов, которые питались куском кукурузного хлеба, слипшейся в комок холодной мамалыгой и постным сыром, а по ночам укрывались от холода каким-нибудь рядном или грубошерстным одеялом, Крсто приветствовал в это утро как офицеров будущей югославской Народной армии.
Поскольку Крсто не был пустым мечтателем и всегда мог научно объяснить свою мысль, это его приветствие расценили в роте не только как попытку поднять настроение, но и как предвидение.
Заметив у некоторых товарищей недоверчивое выражение на лицах, Крсто при поддержке коммунистов из Полицы начал увлеченно рассказывать об Октябрьской революции в России, о том, как создавалась Красная Армия.
— Кто-то возразил, что наши роты состоят, мол, в основном из крестьян, ремесленников, гимназистов и студентов, — говорил Крсто. — Это вовсе не отрицательный факт. Напротив, этот факт говорит о том, насколько глубоко наши идеи пустили корни в народе. А этот, как здесь кто-то сказал, недостаток, — вдохновленно рисовал Крсто картину будущего, — когда прогоним оккупантов, партия легко устранит и, опираясь на наш боевой опыт, предоставит широким массам возможность получить хорошее образование в военных и других специальных учебных заведениях. Кто лучше будет беречь и приумножать нашу свободу, как не те, кто не на жизнь, а на смерть за нее сражались?! Кто же эти люди? Это — вы, это — все мы!..
Бойцы роты заметно оживились от его слов. Временные трудности куда-то отодвинулись, да и солнце взошло из-за гор.
Крсто обладал изящной и в то же время железной логикой, которой как огня боялись те, кто любой ценой старался быть во всем первым. Крсто, однако, охотнее всего использовал это свое оружие для иронии. Его остроты, сопровождаемые веселой усмешкой, беспощадно разили особенно тех, кто, как улитки, сначала высовывали только щупальца, чтобы выяснить ситуацию, а когда убеждались, что опасность миновала, выставляли и рожки и чувствовали себя героями. Крсто очень не любил неясностей в словах и поведении, когда за храбростью проскальзывало желание возвысить себя над другими, за принципиальностью чувствовалась голая личная амбиция, в похвале звучала насмешка, а в словах уважения угадывалась лесть. Поскольку каждый из нас обладал твердым характером, наша колонна, по мнению Крсто, будет тем сильнее, чем полнее мы сможем обеспечить свое личное участие в ней…
