Мы подошли туда, когда четников уже взяли в плен. Это сделал наш передовой отряд, возглавляемый комиссаром батальона Йово Капичичем. Четники в большинстве своем были местными жителями, и, здороваясь теперь с нами, они выражали радость, что к ним пришли «освободители, братья из Сербии и Черногории». Все произошло настолько легко и быстро, что мы даже не успели почувствовать себя победителями, а они — побежденными.
Продрогшие, мы повалили в школу, в которой все уже гудело словно в улье.
В одном из классов со мной приключилась неприятность, которая основательно подорвала мой воинский авторитет. За спиной у меня торчал заряженный итальянский карабин: я забыл его разрядить, когда входили в помещение. Не знаю сам, как получилось, что я случайно нажал на спусковой крючок. Оружие дернулось у меня за спиной, прогремел выстрел, и все вокруг заволокло дымом. В ушах у меня звенело. В голову пришла страшная мысль: вдруг я кого-нибудь ранил? Я молчал и ждал, что последует за этим. Ствол карабина во время выстрела был направлен в потолок, но пуля могла попасть в кого-нибудь рикошетом. Открыли окна, чтобы проветрить помещение, дым рассеялся, и тогда я признал свою ошибку. Меня все начали ругать, но поскольку никто не пострадал, а я был одним из самых молодых партизан, меня вскоре начали утешать. Напуганные этим случаем, многие вышли на улицу, чтобы разрядить оружие. Оказалось, что не один я забыл это сделать при входе в здание.
Многие из перешедших на нашу сторону признались нам, что недавно они были партизанами, но четники насильно заставили их изменить «веру». Теперь около четырехсот человек снова сменили четнические кокарды на партизанские пятиконечные звезды.
Райко Корач заметил в углу комнаты полевой телефон. Он покрутил ручку и связался с Хан-Пиесаком, куда сегодня утром удрал четнический штаб, преследуемый нашими бойцами. Когда Райко произнес в трубку название нашей бригады, с того конца провода ответили диким ругательством. Это были те, кто несколько дней подряд грабили и жгли мусульманские села под Соколовичами, бросали в огонь живых людей и скот, а теперь в животном страхе бежали от нас, спасая свою шкуру.
В нашем штабе бывшим четникам сообщили, что они свободны и могут расходиться по домам, а те, кто желает вступить в партизанский отряд, может снова получить свое оружие.
— А как быть с едой, которая осталась в котлах? — спросил один из них.
— Пусть она останется для нашего батальона. До ваших сел рукой подать, а мы, как видите, издалека пришли, продрогшие, мокрые, с пустым обозом.
— Все это понятно, но мы ведь тоже не здешние. Среди нас есть и такие, которым нужно несколько часов, чтобы добраться домой.
Мы считали, что продукты, которые оставались в Котлах, должны рассматриваться как захваченные нами трофеи, но поскольку поведение этих людей не давало никакого повода для проявления жестокости, мы старались убедить их, что поступаем справедливо.
— Ну не будем же мы из-за этого завтрака столько спорить! — сказал наконец один из наших бойцов. — Представьте себе, что мы пришли к вам в гости. Разве, вы не дали бы нам поесть? Конечно, дали бы. И вот мы пришли. И пришли не для того, чтобы съесть ваши продукты, а чтобы ободрить вас, помочь вам вернуться к партизанам. Если вы вели себя в селах как порядочные люди, а не как настоящие четники, то любой хозяин пустит вас в свой дом, накормит и предоставит место для ночлега.
Только после этих слов бывшие четники разделились на группы и стали расходиться по домам.
Возле казармы в Средне дымились земляные печи, вырытые на лесной поляне неподалеку от дороги. Местные жители пекли здесь для нас хлеб из непросеянной овсяной муки. Хлеб этот напоминал черную глинистую массу с торчащей из нее соломой. По утрам и вечерам на поляне собирались бойцы. Им выдавали по куску хлеба, и повар наливал в каждый котелок по половнику супа с бараниной.
После создания бригады в Рудо вопросам боевой подготовки и политического воспитания стало уделяться очень много внимания. Каждый день с раннего утра был заполнен боевой и политической учебой. Трудности постепенно закаляли нас. Все меньше становилось людей в бригаде, которые в трудные минуты вешали нос и падали духом, быстро уставали при переходах и засыпали на снегу или, не дожидаясь ужина, заползали в темный угол комнаты или сарая и замыкались в себе. Что же касается меня, то я тоже еще не дорос до настоящего бойца и потому однажды ночью получил разнос от пожилого воина Милана Коматины. Черногорец молча смотрел, как я целых пять минут готовился заступить на пост, но потом все-таки не выдержал:
— Мед у тебя, а не служба, Шаковченок! Если бы все мы делали по-твоему, то нас давно бы уже черти сожрали.
Я увидел упрек в том, что он назвал меня не по моему имени, а по отцовскому (моего отца, который, кстати, был большим приятелем Милана, звали Шако).
