Рассвет следующего дня мы встретили в длинной колонне, двигавшейся по каменистым холмам в направлении Гламочко-Поля. С первыми солнечными лучами мы ощутили неимоверную усталость. Сказались нечеловеческие усилия и длительное отсутствие сна. По суставам разливалась слабость; многие, покачиваясь, как пьяные, спали на ходу. Мы с трудом обходили огромные груды камней, которыми была усеяна местность.
Далеко в небе послышался гул самолетов. Этот налет застал нас в самом худшем положении: белые повязки и загипсованные руки и ноги выдавали нас немецким пилотам. Никакого укрытия поблизости не было. К нашему ужасу, на поле одновременно с вынырнувшими из облаков самолетами появилась длинная моторизованная колонна противника, которая, поднимая пыль, устремилась по шоссе в нашем направлении.
Наши подразделения остановились, словно окаменев, в огромном расщепе между небом и землей. Затем от них отделились два пулеметных отделения, которые в каких-то ста шагах залегли за камнями, чтобы прикрыть нас. Несколько позже к ним присоединились и две «базуки» — реактивные противотанковые ружья, сброшенные недавно с воздуха на Петровом поле западными союзниками. Поскольку «базука», или «джон бул», как мы ее еще называли, имела максимальную дальность стрельбы до трехсот метров, защита эта была крайне ненадежной. Расчеты «базук» и пулеметчики могли быть уничтожены противником с расстояния до пятисот метров, то есть раньше, чем мы смогли бы эффективно применить это оружие. Через некоторое время мы заметили четыре подозрительные точки в самом зените над колонной. Они начали осторожно спускаться вниз, что заставило нас растянуться вдоль дороги и залечь за камнями в тревожном ожидании.
Но через несколько мгновений все изменилось коренным образом. Если полчаса назад нам казалось, что обстановка складывается неблагоприятно для нас, то теперь многое работало в нашу пользу. Те четыре точки высоко в небе оказались самолетами союзников. Два из них продолжали описывать в воздухе круги, другие два резко пошли на снижение. Они начали забрасывать моторизованную колонну противника ракетами, которые вылетали из-под крыльев, и обстреливать из пушек и пулеметов. Густой черный дым окутал вражеские машины, а немецкие солдаты рассыпались по полю, стараясь держаться как можно дальше от горящих машин.
Вокруг простиралась равнинная местность, и в бинокль можно было видеть, как враг мечется в панике. Выгоревшее поле стало огромной сценой, а мы — зрителями, наблюдавшими с холма за происходящими событиями. Правда, и у нас были веские основания для опасений: те же самые самолеты союзников недавно сбросили свой смертоносный груз на наши позиции и нанесли большие потери одной из наших рот.
После того как эскадрилья основательно потрепала вражескую колонну и скрылась за горами в направлении Адриатического моря, мы, торопясь использовать дневное время, продолжили свой путь по равнине. Команда на привал поступила лишь поздним вечером.
После ужина, состоявшего из заправленного маргарином риса (союзники сбрасывали нам эти продукты в специальных мешках и бочках), у посадочных костров на Купрешко-Поле приземлился самолет, пилотируемый советскими летчиками. Это произошло в ночь на четвертое июня 1944 года. При свете фар товарищ Тито и работники Верховного штаба поднялись на борт самолета и вылетели в итальянский город Бари. В эту и следующую ночь в Бари было эвакуировано значительное количество тяжелораненых.
В надежде получить заслуженный отдых, дивизия остановилась в районе, ограниченном селом Равно, горой Радушой и поселком Горни-Вуковски. В наши лагеря пришли вуковчане, чтобы повидать нас и узнать о своих братьях и сыновьях, которые два года назад ушли с пролетарцами. Бойцы пригласили их на солдатский ужин, предложили им остаться здесь и переночевать под открытым небом. Вести были радостными: наши восточные и западные союзники приступили к завершающим операциям; в Македонии, Косово, Воеводине, Хорватии, Словении и Истрии ежедневно возникали новые бригады, дивизии и корпуса. Распадались местные «общественные» организации фашизма. Провалилась попытка Дражи Михайловича поднять сербов на братоубийственную войну против мусульман и хорватов. Местные предатели превратились в закоренелых преступников, которые в отчаянии жались к оккупантам. Были среди них и такие, кто считал, что их прегрешения перед народом не слишком велики, — эти искали возможности, чтобы оказать нам услугу, или даже, пусть в самый последний момент, перейти на нашу сторону.
