Для маскировки от вражеских самолетов каждый из нас нес ветку над головой. Такая ветка одновременно защищала и от солнца, которое действительно начало припекать. Это было 24 июня 1942 года. Тито и несколько членов Верховного штаба наблюдали с поляны, как мы, украшенные вроде додол[9], проходили мимо. Все с нетерпением ждали того момента, когда можно было наконец покинуть эти зеленгорские безлюдные места, поскольку знали: путь отсюда обязательно приведет к населенным пунктам. Мы прошли по проселочным дорогам, по которым раньше дровосеки тащили сваленные деревья, пересекли в лесу железную дорогу, заросшую папоротником, и оказались сперва на раскорчеванных участках под Елашацем, а затем на шоссе, с трудом пробивавшемся между гигантскими пихтами к Калиновику.
Разведчики доложили, что четники перекрыли все дороги к селу Елашацу и требуют, чтобы мы обошли его, иначе они окажут сопротивление. Наш привал затянулся. Четники предложили начать переговоры, но только с высшим руководством, например с Кочей. В ходе этого торга штабу пришла идея послать одну роту в обход. Заметив это, противник, отстреливаясь, поспешно отошел к домобранам в Калиновик.
В селе мы нашли дома опустевшими. В кладовых оставалось немного овсяной и ячменной муки и постного сыра. Было решено воспользоваться этими продуктами, тем более что нам предстояло идти через Трескавицкие горы.
С небольшим стадом овец и коров, конфискованных у четников, провожаемые лаем собак, подразделения ночью прошли по окраине Калиновика. Чтобы припугнуть домобранов, Любез послал из горного орудия несколько снарядов в их сторону, но оттуда ответили артиллерийским залпом.
Утром из-за леса появились Трескавицкие горы, высота которых достигала двух тысяч метров. Теперь наши силы составляли четыре пролетарские бригады. Пятая присоединилась к нам несколько позже. В горах мы нашли табуны лошадей без пастухов. Интенданты хотели поймать несколько коней, но Тито не разрешил этого сделать.
Недалеко от вершины, к которой мы медленно приближались, с наступлением сумерек почувствовалось дыхание льда. Надвигавшиеся тучи предвещали приближение грозы. На таких больших высотах, как и на море, стихия всегда может застичь врасплох все живое. Не успели мы еще оглядеться, как вдруг начался сильный ливень, смешанный со снегом. В один миг все промокли до нитки.
Это происходило 28 июня 1942 года, в день св. Вида (Видовдан)[10]. Быстро стемнело. Люди и лошади, слившиеся с кустами, стояли под дождем неподвижно и молча. Вспышки молнии освещали бойцов, закутанных в плащ-палатки. Я чувствовал, как у меня по спине течет вода, но стоял на поляне, словно заколдованный, не имея сил, чтобы найти укрытие. Бригада, рассыпавшаяся по лесу, словно окаменела под ледяными потоками.
Под деревом рядом со мной вспыхнула и погасла спичка. Кто-то, прикрываясь плащ-накидкой, пытался разжечь огонь, но это ему никак не удавалось. Мы окружили его, чтобы посмотреть, получится ли у него что-нибудь. Сухие листья, которые с трудом удалось раздобыть, задымились наконец. Костров в лесу становилось все больше, вокруг них началась толкотня. Каждый должен был внести свой «вклад», то есть найти и принести охапку хвороста, только тогда ему нашлось бы место у костра.
Подошла сюда и группа из нашего взвода, которая несла на носилках раненого бойца. В пути он умер, и его так и похоронили вместе с носилками. Командир вспомнил, что в кармане этого товарища остались часы, по которым мы сменяли друг друга на посту, и начал упрекать бойцов.
Когда на склонах Белашницы показались крыши домов, мы почувствовали то знакомое только нам ощущение тепла, которое возникает после долгого пребывания в горах. Несмотря на голод и усталость, даже в самой непроглядной темноте мы могли «читать» местность: если подъем был долгим, то мы заведомо знали, что утром нас в горной стуже ждут пастушьи хижины, миска творога, картофельный суп и кусок черствого овсяного хлеба. Если долгим был спуск по склонам гор, то можно было не сомневаться, что в этом крае, где благоухают сады, нам предложат горячую мамалыгу или густой фасолевый суп. Но больше всего нас радовала предстоящая встреча с людьми.
Выстрелы, раздававшиеся вдали, свидетельствовали о том, что мостарско-коницкий партизанский отряд уже вступил в бой с врагом. Наши четыре бригады развернулись в боевой порядок для наступления на усташские гарнизоны, находившиеся на станциях на всем протяжении железной дороги от Коница до Хаджичи под Сараево. После непродолжительных боев усташи отступили в направлении Коница. И только вражеский гарнизон, забравшийся в пещеру на окраине села Джеп, продолжал оказывать сопротивление. Мы не могли оставить эту группу у себя в тылу, тем более что сюда подходили наши основные силы.
