«Если я начну возражать Душану, — решил я, — он подумает, что я струсил, и в запальчивости сможет очернить меня на каком-нибудь собрании. Ведь я, хотя и молод, уже член партии, а он, которого считают храбрейшим черногорским партизаном, еще беспартийный».
Мы перебежали открытую поляну и под шквалом огня установили треногу. Душан прикрепил ствол и выпустил несколько коротких очередей по усташам, но они, не обращая на огонь внимания, приближались к нам. Израсходовав две ленты, Душан снял ствол пулемета и направился к лесу, а мы вдвоем — за ним. В течение всего этого времени на лес, подобно крупному граду, сыпались пули. Они крошили ветки и сбивали листья.
Когда Четкович увидел, что 3-я рота почти окружена и рассеяна, он немедленно бросил в атаку две остальные.
Усташи встретили наше подкрепление ураганным огнем. 1-я и 2-я роты под командованием Саво Бурича и Гайо Войовича понесли большие потери.
В предрассветной дымке в лесу все вдруг стихло. Запахло земляникой. Собирая ягоды, Идриз недовольно ворчал:
— Это черт знает что такое!
— Ты о чем?
— Он вроде как смерти ищет, — продолжал Идриз. — Но зачем он и нас без надобности подвергает опасности?
Откуда у Идриза такие мысли? Разве не любовь к жизни привела сюда Душана? И конечно же, не мы с Идризом, а те несколько сектантов из нашей роты вынудили Душана к тому, что иногда его храбрость граничит с безрассудством. Именно они уже целый год делали все, чтобы закрыть перед Душаном дверь в партию.
Усташи без оглядки пронеслись мимо нас, однако эти палачи успели обезобразить ножами и сбросить со скалы тела наших семерых погибших товарищей, среди которых был и Светозар Чорац.
Тягостно проходило батальонное совещание, на котором анализировался этот бой. Взводы и отделения разместились на пригорке. И опять перед глазами бойцов встали картины минувшего боя: они слышали дикие крики «негров» Францетича (так он называл своих «героев кинжала»); видели, как Бурич и Живко с большим трудом выбираются из клещей врага.
Вместо того чтобы сделать полезные выводы на будущее, кое-кто пытался повернуть этот разговор против Перо Четковича. Его обвиняли в больших потерях, видимо, хотели тем самым подорвать авторитет командира. Нам, новичкам, казалось непонятным и бессмысленным все, что создавало в батальоне ненужную нервозность, а именно таким грозил быть итог совещания. Задуманное с благой целью совещание превращалось в арену для беззастенчивой распри, что позже стало причиной ухода двух коммунистов с довоенным партийным стажем в другие соединения. При этом дело дошло до партийных взысканий. Назревал конфликт, а мы, молодые, не привыкшие обсуждать решения штаба и командиров, были убеждены, что у нас все в порядке. Эта вера всегда помогала нам выстоять в самые трудные минуты. Мы притихли и со страхом ждали, что скажут опытные коммунисты и как они повернут разговор в нужное русло.
Отметая нелепые подозрения, Перо Четкович спокойно отвечал, что исход боя часто зависит не от штабного плана, будь он самым совершенным, а от стойкости и находчивости командиров рот, взводов и отдельных бойцов в ходе боевых действий. Он поблагодарил присутствующих за критику и искренне просил всех нас и в будущем проявлять побольше инициативы: пусть, мол, бойцы без обиняков подходят к нему, и не только на собраниях, и открыто говорят о замеченных недостатках. Ведь эту борьбу ведут не только штабы и командиры, а весь наш народ, имеющий славные исторические традиции освободительной борьбы.
На возвышенности вырисовываются силуэты старых крепостных стен. И эта возвышенность, и крепостные стены — не что иное, как бункер. Даже небо оттуда просматривается через переплетения колючей проволоки. Речь пойдет об освобождении Ливно. Успех этой операции обеспечило наше упорство. На этот раз в наступлении участвовали 1-я пролетарская, 3-я санджакская бригады, ливненский батальон имени Воина Зироевича и 5-й крайнский отряд — наша будущая 3-я крайнская бригада. Боевыми действиями непосредственно руководил Верховный штаб.
Накануне у меня голова была как свинцом налита, глаза слипались, одолевала какая-то неестественная сонливость. До меня долетали лишь обрывки фраз. Слова, казалось, утратили всякий смысл и значение. В селах Цебари и Голинево усташи вырезали все население… Может, поэтому я то и дело, как испорченный патефон, повторяю стихи из «Старца Вуядина», которые Бачо Йованович читал перед наступлением:
От этих слов становилось жутко… Все жаловались друг другу, что испытывают странное чувство похмелья. И только позже кого-то осенила догадка: рота на ужин получила хлеб из недозревшей пшеницы.
